Тринадцатый император. Дилогия (Авторская версия)
— Ваше Величество, вы по-прежнему хотите продолжить последовательную проанглийскую линию? — Игнатьев на мгновение задумался. — Это вполне может принести нам успех. Польша для Британии не такой уж лакомый кусочек, чтобы вот так вот явно отталкивать от себя такого союзника, как Россия с проанглийским монархом. Тем более не стоит забывать и такой немаловажный момент, что поляки больше смотрят в рот французам, чем англичанам, — Игнатьев задумался. — Да, пожалуй, должно получиться, хотя риск, и немалый, все же остается.
— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — философски заметил я. — К тому же, думаю, что наш риск значительно вами преувеличен, граф.
Мы надолго замолчали.
— Не слишком ли испортится наша репутация в Европе? Это стоит того? — снова выразил сомнение Игнатьев, хотя я чувствовал, что мои аргументы уже убедили его.
— Граф, мы отодвигаем всякую возможность нового бунта в Польше на неопределенный срок. Мы очищаем наши восточные области с русским населением от польского влияния, попутно устраняя большую часть носителей идей польской независимости. Да что там! На территориях Северо-Западного края польское влияние будет стремиться к нулю. Активистов станет не хватать на само Царство Польское. Я уж не говорю про то, что казна сейчас находится просто в плачевном состоянии. Не к этому ли вы все апеллировали, когда я хотел отменить выкупные платежи? Ну и, наконец, всю недовольную, чрезвычайно многочисленную и гонористую шляхту я собираюсь использовать на укрепление государства Российского. Угадайте как, граф? — зло усмехаясь, обратился к нему с вопросом я.
— Не знаю, Ваше Величество, — пожал плечами Игнатьев. — А разве не Сибирь сошлете осваивать? — Николай Павлович немного удивился.
— Нет. Точнее, не сразу. Пусть сначала десяток лет на стройках железных дорог поработают. А там посмотрим.
— Ваше Величество, вы представляете себе, КАКИЕ у нас могут быть проблемы с организацией рабочих лагерей для заключенных? Это вам не двадцатый век! Люди еще не доведены до той степени озлобления, как после всех прелестей Первой Мировой и Гражданской войн. Признаюсь, мне с трудом удалось заставить себя поверить, что все могло быть так, как выходит по вашим материалам. Мое мнение, что в случае организации таких работ вой будет стоять по всей Европе, да и внутри страны недовольство будет ощутимое. Я уже не говорю про проблему с охраной.
— Сконцентрируем все работы на приведение в надлежащий вид Петербуржско-Варшавской железной дороги (Прим. автора — в РИ была сооружена Главным обществом российских железных дорог. Была построена не в срок, введена в эксплуатацию в ужасном состоянии и обошлась крайне дорого (около 185 тыс. руб. на версту, в то время как казна строила за 70 тыс. руб. версту) и на постройке дороги к Екатеринбургу. Попробуем объяснить все работы беспокойством об удобстве переселения семей… Не знаю. Придумаем что-нибудь.
— Хорошо бы это что-нибудь придумать ДО создания трудовых лагерей, — проворчал Игнатьев.
Мы еще немного обсудили подробности, прикинули порядок доходов от конфискаций, после чего Игнатьев умчался приводить задуманное в жизнь. Я же, посидев еще немного, одним глотком влил в себя полстакана коньяка и, не раздеваясь, завалился спать.
Однако просто так уснуть оказалось выше моих сил. В голову, перебивая сон, одна за другой лезли мысли. Зачем, ну зачем я так спешил? К чему эта шапкозакидательская рубка сплеча? Неужели трудно было повременить год-другой с некоторыми непопулярными реформами? Тоже мне, сердобольный ты наш правдолюб! Нет бы получше закрепиться на троне, озаботиться непробиваемой защитой и тогда… но нет ведь, поспешил. А ведь знал же, знал про дворянское недовольство Крестьянской реформой. Так нет же, еще и масла в огонь подливал! Помещичьих крестьян перевести на выкуп быстро хотел. С повсеместной отменой временнообязанного состояния само собой. Да что там на выкуп перевести, я вообще выкупные платежи отменить поначалу рвался. А меня вот взяли и прямо так в лоб и спросили. А откуда вы, батенька, в казну лишние 80–90 миллионов в год возьмете? Чем платежи замещать будете? Так и остались мечты о светлом образе в памяти народа на бумаге, то есть в манифесте, что в нижней шуфлядке стола с другим мусором пылится. Хотя… если дело с Польшей выгорит, наверное, мой манифест еще может увидеть свет.
Я перевернулся на другой бок и попытался наконец уснуть, но, кажется, плотину самобичевания в моей голове прорвало, и заткнуть ее никак не получалось.
Ну зачем были нужны эти мои непременно срочно необходимые налоги на недвижимость, наследство, увеличение налога на землю и другие непопулярные шаги, вроде той же метрической системы? Кто просил меня так лететь? Как молодой жеребец, закусил удила. Говорили же, отговаривали… Но нет, блин!
«Лавры Петра Великого покоя не дают» — вспомнил доложенную мне Игнатьевым фразу. А что, очень похоже.
Глава 3
День первый. Вечер
Круглая мертвенно-бледная луна заливала мой кабинет жестким, призрачным светом. Кажется, такие ночи называют «волчьими». Не зря, наверное. Мне и самому сейчас больше всего хотелось завыть на луну. Высвободить всю накопившуюся ярость, боль и злобу в одном длинном, протяжном вое. Однако я молчал, лежал на диване и смотрел в окно. Да и что тут говорить.
Как это ни жестоко звучало, в попытке переворота виноват был я, и только я. Дал послабления крестьянам и серьезно прижал аристократию, а вместе с ней и чиновничество и не смог удержать ситуацию под контролем — вот мои ошибки. Причем все, все же кричало, что будет кровь, БУДЕТ КРОВЬ! Но я с какой-то невероятной, свойственной только имбецилам твердолобостью отказывался от предложений Игнатьева арестовать блудовцев. Не слушал Рихтера, давно настаивавшего на переезде в загородную резиденцию для обеспечения лучшей охраны. Боже, я даже от Лиз отмахивался, когда она начала в последнее время говорить о своих дурных предчувствиях. Списал на предродовые женские глупости.
От всего этого хотелось взвыть, напиться и набить самому себе морду. Каким же надо было быть тупоголовым, самодовольным идиотом, погруженным в собственное эго, чтобы не делать выводов из того, что творится вокруг?!
И ведь что самое обидное — все же видел! Знал, что в обществе, особенно в верхних его слоях, зреет недовольство — еще бы, в последние полтора годы, по мнению дворянства, количество «ущемляющих и разорительных» законов, росло по экспоненте. Отказ от перевода на выкупные платежи удельных и государственных крестьян, перераспределение помещичьих земель в пользу общин. И что вызвало больше всего протестов — запрет на вывоз крупных сумм за рубеж. От последней меры все наши князья и графы просто кипятком писали. Еще бы, в Париж, Баден, Лондон — и без денег? Без игры в казино, без тотальной скупки предметов роскоши, без шика и показушничества? Не хотим!
«Не хотите? А куда вы денетесь? Всем тяжело, и вы терпите!» — думал тогда я. «Вот и додумался, урод», — разобрала меня злость на самого себя.
На этой мысли мой разум, видимо решив, что и так уже достаточно натерпелся за этот день, отключился, погрузив меня в темное небытие сна без сновидений.
* * *Утром я проснулся поздно. Шторы были задернуты, и с трудом пробивающийся сквозь них свет едва-едва освещал комнату. От ночи на диване тело немилосердно ломило и, встав, первым делом я решил немного размяться.
«А ну-ка… Смир-р-р-на! — скомандовал я себе и вскочил с софы. — К выполнению физических упражнений приступить! Есть приступить! Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре».
Поотжимавшись, поприседав и сделав несколько упражнений на растяжку, я почувствовал себя намного лучше. Ноющая боль в спине ушла, да и настроение стало не таким удручающим. Подойдя к окну, я раздернул шторы и зажмурился от яркого света, бьющего в глаза. Поморгав, чтобы избавиться от черных пятен в глазах, я с интересом оглядел окрестности.