Тринадцатый император. Дилогия (Авторская версия)

— Что ж ты, сука, делаешь! — резким рывком вырвался я из рук свитских и, пробежав несколько шагов, с лету заехал ему кулаком в ухо. Приказчик, сбитый ударом, рухнул на землю. Он был похож на распластавшуюся после дождя жабу. Огромный живот, нелепо разбросанные руки и ноги и выпученные, навыкате, глаза. Перевернувшись, он попытался встать на четвереньки. — Лежать, тля! — я от души саданул сапогом ему по ребрам, опрокинув на спину. — Немедленно открыть все склады! — бросил я подбежавшей свите и, обведя бешеным взглядом замешкавшихся гвардейцев, добавил: — Бегом, я сказал!
Свита бросилась в сторону пожарищ, увязая в рыхлом, грязно-сером снегу.
— Володя, давай с ними! — указал я оставшемуся со мной князю на только занимающийся огнем склад неподалеку. — А за этим моральным уродом я и сам присмотрю! — бросив презрительный взгляд на лежащего приказчика, добавил я.
Огляделся. Среди складов по-прежнему метались немногочисленные фигурки людей с ведрами, добровольные пожарные команды и причитающие купцы. Склады все, как один, были заперты.
— Иди сюда, — подозвал я уже поднявшегося мужика.
Выглядел тот неважно. Кровоподтек на скуле, опаленные брови и борода, все еще поднимавшийся от одежды пар…
— Садись, — махнул я рукой, указывая на не смеющего поднять голову приказчика. Мужик не заставил себя долго упрашивать и, пинком перевернув бородача на живот, заставив уткнуться лицом в грязный от пепла и грязи снег, с видимым удовольствием уселся на него верхом.
— Руки дай, — приказал я. Мужик вытянул вперед мозолистые ладони, на которых уже наливались пузыри ожогов. Присев на одно колено, я оторвал от своего плаща широкую полосу и стал укутывать пострадавшие конечности. Зрелище было страшное. Все ладони — один сплошной ожог второй и третьей степеней. Впрочем, если б не грубые мозоли, могло бы быть еще хуже. Как он смог удержать пылающий брус, ума не приложу.
— Как зовут? — спохватившись, спросил я.
— Петр.
— Так говоришь, Петр, всегда склады при пожаре запираются? — бинтуя мужицкие ладони, спросил я.
— Вестимо, не всегда, — ответил, морщась от боли, недавний пожарный. — Добрые хозяева не закрывают. Да только мало их. Перевелись нынче такие. Всякий за копейку мать продаст и сам удавится. А уж простой народ и вовсе за скот считают.
Я до боли сжал челюсти. Это уже ни в какие ворота не лезет. Совсем совесть потеряли. Лишь бы товар не уперли, а то, что люди заживо горят, это так, это неважно… Меня аж передернуло от такого обращения с работниками.
— Ну, вот и все, — закончив бинтовать, я осмотрел свою работу. Вышло грубо, но вполне сносно. — Значит, так, — обратился я к мужику, — тебе теперь к доктору надо.
Покопавшись в складках шинели, я снял с пояса кошель и молча засунул ему за пазуху:
— Это тебе на лечение и за храбрость.
— Спаси вас Бог, ваше высокоблагородие, — Петр встал и низко поклонился, забинтованной рукой придерживая ворот зипуна, чтобы не вывалился кошель.
— Вообще-то не ваше высокоблагородие, а ваше императорское величество, — поднимаясь с колена, улыбнулся я.
— Да мы народ темный, в титулах не разбираемся, — улыбнулся он сквозь кустистую бороду в ответ. — Всяк, кто знатен, но не царь, — «высокоблагородие».
Я не выдержал и расхохотался. Громко, во весь голос, утирая слезы грязным рукавом. Это был воистину горький смех. Я смотрел на Петра и видел весь русский народ. Покорный и бунтарский, боящийся начальства и не страшащийся смерти, способный смеяться, когда хочется плакать. Боже, дай мне сил, чтобы его не подвести.
Перестав наконец смеяться и утерев слезы, я подошел к Петру вплотную и, положив ему руку на плечо, тихонько сказал:
— Я и есть царь. И как царь, я тебе обещаю, что никто больше не будет на Руси относиться к людям как к скоту. Никто не сможет губить людей за монету и оставаться безнаказанным. Слово даю!
Петр уставился на меня неверящим взглядом, брови его поползли вверх так, будто хотели сбросить с головы шапку. Он побледнел, бухнулся на колени. Попеременно крестясь и долбя лбом землю, он начал бормотать что-то невнятное.
 
— Склад открыли. Всех вывели, — доложился, шумно переводя дух, подбежавший тем временем Владимир Барятинский.
— Вот что, Володя, — подумав, сказал я, — езжай-ка ты к Суворову, передай, пусть сюда казаков и жандармерию подтягивает. Всех, кого сможет. Нужно оцепить склады и провести расследование. Ну и чтоб взаправду все не разворовали, — прибавил я спустя мгновение.
Запыхавшийся князь отрывисто кивнул и тут же бросился к оставленным на почтительном расстоянии от огня лошадям.
Спустя полчаса я наблюдал радующую монарший взор картину. Район портовых складов был полностью оцеплен. Всюду сновали пожарные и добровольцы из рабочих.
Мой красноречивый приказ, сводившийся в кратком изложении к «Всех впускать, никого не выпускать, при попытке бегства открывать огонь!», был отменен уже спустя три минуты после оглашения. К своему стыду, я совершенно забыл про многочисленных пострадавших. Раненых, вернее, обожженных оказалось достаточно много. Немедленно распорядившись доставить всех по больницам, я заработал себе еще несколько очков в глазах маленького человека. Надо будет, кстати, навестить их через пару дней.
За всей этой суматохой у меня абсолютно вылетел из головы плененный мною приказчик. Вырвавшись из плотного кольца окруживших меня свитских, жандармов и купцов с портовым управлением в придачу, я направился к своему, уже потухшему складу. И ничуть не удивился, увидев спокойно сидящего на том же месте, а именно на спине своего приказчика, и самозабвенно дымящего люлькой мужичка. Интересно, как он ее набивал с такими руками?
— Эй, Петр! Иди сюда! И приказчика своего веди! — прокричал я, махнув рукой.
Дважды повторять не пришлось. Ждать, впрочем, тоже. Будто только того и дожидаясь, Петр резво вскочил и, придав необходимый заряд бодрости своему пленнику посредством пиночно-почечной передачи, устремился за мной.
Быстро найдя ближайшего ко мне жандарма и сдав ему приказчика, я пообещал немного потерявшемуся в моем присутствии стражу порядка оторвать голову, если заключенный сбежит. Жандарм быстро нашелся. Пока я разговаривал, Петр, ни на секунду не сводивший глаз со спины бородатого и думая, что его никто не видит, отвесил оному прощального тумака и как ни в чем не бывало отошел в сторонку.
— Стой! Куда пошел! — окликнул я его. — Проводи до больницы и проследи, чтоб его там устроили, — обратился я к стоящему рядом, в оцеплении, жандарму.
— Будет сделано, ваше императорское вел-во! — прогрохотал тот могучим басом и, профессионально подхватив Петра под руку, буквально спустя мгновение исчез в толпе.
Я огляделся. Пожары успешно тушились. Набежавшие со всех сторон люди лопатами забрасывали оставшиеся от неудачливых складов угли подтаявшим, грязным снегом и обливали водой незанявшиеся склады по соседству. Часть народу уже даже начала подходить к оцеплению, пытаясь выйти.
— Александр Аркадьевич, любезный. Давайте-ка выпускайте всех порожних рабочих и зевак в город, а всех приказчиков, купцов и портовое управление задержите здесь и соберите где-нибудь вместе. И проконтролируйте, что на складах никого не осталось! По исполнении доложить!
— Слушаюсь! Позвольте вопрос? — осведомился генерал-губернатор.
— Да, конечно.
— Что делать с теми, кто имеет при себе что-либо краденое?
— Задерживайте до выяснения, что и откуда, вдруг все же свое. Сильно расспрашивать резона нет. Редкий дурак сейчас попробует что-то умыкнуть. Да, и народ на морозе постарайтесь долго не держать, — добавил я напоследок.
— Будет сделано, ваше императорское величество! — сделав попытку щелкнуть каблуками, утонувшими в рыхлом снегу, Суворов бросился раздавать приказы.
— Ваше величество, — осторожно обратился ко мне Володя. — Может, вернетесь во дворец? Холодно, а вы одном мундире. Как бы опять не заболели.
И верно, я тут же почувствовал, как замерз, бегая на морозе, и зябко повел плечами, на которые спустя мгновенье опустилась чья-то теплая шуба.