Здравствуйте, доктор! Записки пациентов (сборник)
Это все случилось больше четверти века назад. Все эти годы я вспоминала о Печкине только во время супружеского секса, чтобы дойти до оргазма, или для того, чтобы себя ублажить, когда ты превратился в импотента. Кто мог подумать, что судьба вдруг решит побаловать меня под конец.
Печкин почти не изменился, только еще больше почернел, а вот меня не узнал, хотя всматривался, но не решался спросить. Я тоже сомневалась, он ли. Ведь не может так быть, чтобы умница, почти гений, чемпион, отличник и медалист перетаскивал с места на место топчаны на пляже в надежде получить лишний песо. Отворачиваясь от прилипавшего на жаре взгляда странного кубинца, я заходила в бирюзовую воду, скармливая прожорливым рыбкам банановую мякоть. Потом плыла, ныряла, лежала на воде, подставив лицо небу и солнцу. С каждой минутой ко мне возвращалась жизнь. Наконец решилась подойти к этому похожему на Педро кубинцу и спросила на русском, забыв, что нахожусь на Кубе: «Вас не Педро зовут?» Он схватился за голову.
— Лера, это ты! Я почувствовал это сразу! Не сразу узнал, но потом, когда ты провела рукой по волосам… Сколько лет тебя ждал…
— Печкин, ты совсем не изменился. А что ты тут делаешь? Почему этот пляж, топчаны? Ты же был легендой физмата!
Мы сели с ним рядом на песок, и жаркий кубинский воздух стал раскаленным до невозможности.
— Лерочка, это правда жизни: надо кормить семью, у меня двое детей. Видишь эту гору — там пионерский лагерь. Туда не так просто попасть, но я смог их устроить. Эта работа — спасение. А ты-то как?
— Печкин, ты офигительно говоришь по-русски. Совсем без акцента.
— У меня жена русская — Катя. Она из-под Воронежа. Очень хорошая. Плохая давно бы уехала. Трудно ей тут. А твоему мужу, вижу, не сидится на месте. Ты счастлива?
— Знаешь, Печкин, еще пару лет назад я бы сказала, что нет, но теперь знаю нечто, превращающее каждый обычный день в счастливый.
— Это любовь?
— Ну загнул. Как был романтиком, так и остался. Нет, не любовь, а болезнь, вернее — победа над ней.
— Ты победила?
— Не знаю, похоже.
— А я до сих пор не излечился…
Он прорыл в песке тропинку к моей ноге, и я поняла, что ждет нас в оставшиеся шесть дней. Потом были ночные вылазки по окрестностям на древнем розовом кабриолете, пыльная и роскошная в своем разрушении Гавана, катания на катамаране, лодке, лошадях и много любви. Где был ты, Костя, в это время — не помню. Знаю, что не скучал, получив в недельное пользование симпатичную кубинскую девчонку за небольшую плату. Наш серебряный юбилей мы отметили весело и необременительно друг для друга.
Тогда было самое время умереть. Всего лишь занырнуть поглубже. Умирать надо вовремя, счастливой и любимой, если не получается так жить.
Вот теперь опять вовремя: боль затихла, Печкина вспомнила, жаркий пляж… Океан за окном шумит, а может, это ветер налетел и срывает последнюю листву с деревьев? Рано вроде еще… ведь только август…
Катя Пицык
Сотрясение
© Катя Пицык, 2014
Один раз я попросила маму рассказать, как она полюбила папу. Мама рассказала: никак. Просто дверь в библиотечный зал отворилась, вошел мужчина, мама посмотрела на него и поняла: это муж. Мама обладала способностью узнавать людей из будущего. И эта способность передалась мне по наследству. Как-то я свернула с Невского на Литейный. Навстречу мне бежал человек. Вернее, он бежал навстречу многим идущим со мною в одном направлении прохожим. Но, взглянув на бегущего человека, я еще за сто метров до поняла: это ко мне. Через десяток секунд он ударился в меня всем телом. Я упала затылком в асфальт. Человек упал на меня. Пробил мне перстнем подбородок. Сказал: прости, сестренка. Вскочил на ноги и побежал дальше. А милиция, гнавшаяся за ним, (ибо, как выяснилось, был он преступник, уходящий от погони), споткнулась о мое тело и упала рядом. Прямо как в шоу Бенни Хилла.
Я лежала спиной к Литейному, смотрела в небо и думала, что иногда они приходят не для того, чтобы разбить сердце. А для того, чтобы просто — голову. По-быстрому. Никакого разъедания своей спермой, своими сигаретами и своими словами нескольких лет головного мозга. А сразу очень больно. Дырка. И прости, сестренка.
Люди помогли мне привстать. Собрали рассыпавшуюся сумку. Они жестикулировали, менялись в лицах. Но звук отсутствовал. Пальто было мокрым. Асфальт — красным. Милиция подняла меня на руки и занесла в ближайшую аптеку. В аптеке мне дали пачку ваты. Я разорвала обертку и приложила моток к подбородку. Так началась самая счастливая пора в моей жизни.
В больнице не приходилось думать. Вообще ни о чем. Утром медсестра клала на тумбочку маленькую записку: 8.00 — прием лекарств таких-то; 8.30 — завтрак; 9.00 — обход; 10.00 — капельница; 11.30 — МРТ головного мозга и т. д. Вплоть до 21.00. Полная свобода от принятия решений. Сартр бы умер от зависти. Рай на земле.
— Ну! В вашем полку прибыло! — сказал доктор, вводя меня в палату. — Прошу любить и жаловать. Отличная вам новая подружка.
Я осмотрелась. Два окна. Три кровати. Три тумбочки. Два стула (для гостей). Стены — бледно-зеленые. Штор нет. Белье в голубой цветочек. Носки в батареях. Йогурты, детективы, яблоки. Больные — Света и Ася. Света сидела на корточках, опираясь о серый пол обеими руками. Ася — в белом спортивном костюме, лежала на койке, заложив руки за голову.
— Ну? — спросил доктор. — Берете к себе девочку? Сотрясение мозга.
— Светк! — обратилась Ася к Свете. — Сотрясение мозга! Это то, о чем ты мечтала.
Все, кроме меня, рассмеялись. Я посмотрела на гладко застеленную кровать. Тумбочка рядом пуста. Это мое место. Как долго? Медсестра помогла мне раздеться. Наступила ночь.
На рассвете Света и Ася беседовали вполголоса. (Они думали, что я еще сплю.)
— И че она? — Спросила Ася.
— Теперь ей, видите ли, понадобилось двести долларов.
— Нафига?
— На новый холодильник. Прикинь… Я предложила ей иначе истратить эти деньги, ну, например, заменить сантехнику.
— И че она?
— Но вот нет, уперлась, и все. Новый холодильник хочет. Говорит, пусть, типа, после нее хоть что-то останется.
— Вот сука, — отрезала Ася и засмеялась.
— Угу, — подтвердила Света. — Знаешь, всю жизнь задаюсь вопросом: почему нет анекдотов про свекровь? А только про тещу… Ты понимаешь? Просто, врубись, он мою маму видит раз в полгода. И то — при мне. Даже говорить ничего не надо, посидеть за столом, ну час. А анекдоты почему-то про тещу.
— Ха, малыш. Вы еще спрашиваете, Света. Потому что когда у тебя дети, работа, кастрюли и старая пиздливая сука под боком со своими рамсами, то времени сочинять анекдоты не остается.
* * *Посетители приезжали, набрасывали халаты, опускали на пол пакеты, стояли посреди больничной палаты, заложа руки за спину, задумывались, осиянные отраженным от стен свадебно-хлористым светом. Самое вкусное из самого вкусного мы съедали со Светой и Асей. Остальное раздавали. Мои мужчины откормили этаж народу.
Чаще других приезжала Оля Николаевна. Расправляла простынку, присаживалась на край и говорила:
— Бог есть, Бог любит тебя, не думай, что Он про тебя забыл.
Звонили больные по «коридорному». Один аппарат на травматологию. Круглые сутки стояли очереди. Прямо над телефоном к стене клеился скотчем тетрадный листок:
ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ
В порядке очереди каждый больной может сделать только один звонок.
Для осуществления второго звонка необходимо занимать очередь снова.
Однажды стоявший за мною дедушка в гипсе сказал:
— Главное, чтобы все понимали: можно делать только один звонок. Только один.
— Может быть, за то время, за которое кто-то делает один звонок, я могу сделать пять, — сказала я.
— Но… Видите ли… — возразил дедушка, взволнованно поглаживая завоевавшийся с грязью бинтик. — Поймите, существует этика.