Птичка польку танцевала

– Может, обойдется, – неуверенно сказала Анна.
– Каким образом? Они мне всего один день дали на раздумья! Если не соглашусь, отправят в режимный в Депо-Предшахтную…
Охранники начали собирать актеров, чтобы отвести на ночь в лагерь.
– Одного человека не хватает, – объявил конвоир.
Недосчитались шутника Вадима Ивановича. Куда пропал? Ведь только полчаса тому назад развлекал народ своими выдумками. Все разбрелись по театру в поисках актера.
– Похоже на побег, – нехорошим голосом сказал охранник. Ему грозило наказание из-за сбежавшего заключенного.
А у режиссера затряслись руки.
– На чердаке еще не посмотрели!
Половина чердака была обжитой, там прямо рядом с будкой осветителей размещалась театральная библиотека и стоял сундук с клавирами. Другая половина была темной. Охранники направились туда, освещая путь длинными американскими электрофонарями. За ними осторожно пробирались режиссер и актеры. Раздался пронзительный вскрик – это ленинградское сопрано наткнулась на Вадима Ивановича. Он повесился на перекинутой через стропила веревке.
А ведь после ареста Вильнера Анне казалось, что окружающий мрак не может стать гуще… Господи, если не хочешь уменьшить ношу, то добавь хотя бы сил.
* * *
Прошло два года. Пекарская уже стала вольняшкой, она до сих пор жила в Воркуте (теперь все говорили «в», а не «на Воркуте» – река никуда не делась, просто на ней вырос город). На правах старожила Анна принимала новеньких, предупреждала их о стукачах, как когда-то ее предупредила Ляля.
Прекрасная жена Сережи Иварсона умерла от желтухи, сгорев за несколько месяцев в режимном лагере. По крайней мере, ее похоронили по-людски. Не бросили, как других, прямо в грабарку [20]. Лошадь медленно тянула сани с серебряным гробом, в котором лежала оранжевая из-за убившей ее болезни Ляля. Гроб изготовили в театральной мастерской, обив серебряной бумагой. Зэчки и вольнонаемные провожали эти сани взглядами, им не разрешили идти за ними. Плакали даже матерые уголовницы.
– Наша красотуля, наша Лялечка…
По дороге из театра Пекарская зашла на почту. Отстояв в очереди, получила из окошка письмо от Раисы.
Год назад Максим устроил Раю проводницей поезда на северный маршрут, чтобы она привозила Пекарской посылки. И в этот раз Райка сообщила, что скоро привезет новую. Анна внимательно читала: папиросы, чай, мыло, сахар, кофе, лук, колбаса, чеснок. Все, что помог собрать для нее Максим, будет переправлено Вильнеру.
А Туся, как всегда, будет полушутя отчитываться, что получил «один посылок, два письмов». И будет благодарить за еду, а также за его заштопанные и отглаженные Анной теплые вещи. И просить, чтобы она из-за него не отрывала от себя последнее. Он не голодает и даже, чтобы не располнеть, совершает ежевечерние прогулки вдоль ограждения. Он в полном порядке!
Дома Анну встретил Ферапонт. Щенок радостно прихватил ее руку своими острыми молочными зубками и упал на спину, подставив круглое белое брюшко для поглаживаний. Его подарили Пекарской благодарные зрители. Из Ферапонта должна была вырасти сильная умная овчарка с чуткими ушами и темными внимательными глазами – такими же, как у его родителей, которые караулили зэков.
После освобождения Анна жила в «бараке талантов». Так называли общежитие вольнонаемных актеров. Барак был без теплого туалета, за водой таланты тоже ходили на улицу. Пекарская взяла ведерко и чайник и отправилась к колодцу, по пути кивая соседкам. Вернувшись в свою комнатку, поставила чайник на примус.
На стене висел ее большой портрет. Театральный художник изобразил актрису в блестящем бальном платье, отделанном серебристым гипюром. У них в театре весь актерский гардероб был превосходного качества. Благодаря Красному Кресту в руки волшебника Семы и его пошивочного цеха прямо из-за границы поступали лучшие шелка, бархат, парча.
Анна заварила чай, добавила туда сгущенки. Последнее письмо от Вильнера пришло неделю назад. Следующего еще ждать и ждать, а пока что можно было перечитывать знакомые скачущие строчки: «родная моя». Она знала все Тусины письма наизусть.
  
Анна в своей жизни получала немало мужских посланий. Ей писали и самые умные, и самые успешные. В лучших традициях девятнадцатого века они распускали мысли пышным павлиньим веером (даже Максим не мог удержаться) и вскоре начинали раздражать ее не меньше тех дураков, чьи записочки оказывались на гвозде в уборной мюзик-холла.
Пекарская никогда не баловала ни друзей, ни поклонников длинными ответами. Ее письма, если она кого-то удостаивала, бывали лаконичными. Она и наедине с собой, когда еще вела свой дневничок, не отличалась многословием.
Но в переписке с Вильнером все пошло иначе. Анна отправляла ему тесно исписанные страницы, где каждая строчка казалась кодом любви. А он отвечал так, что вызывал у нее сладкую боль. Конечно, ему помогал талант писателя. Она потом перебирала в памяти и гладила его слова, понимая, что это посланные ей золотые пули. Их можно будет вынуть только вместе с ее сердцем.
«Я постоянно чувствую спасительный поток твоего света, бесконечно любимая моя. Этот свет дает мне путь и надежду… Всю жизнь буду носить тебя на руках. И пусть наша Ведмедица будет тому свидетелем». Большая Медведица была их тайной наперсницей. Они договорились обращаться друг к другу, стоя в условленное время под ее звездным ковшом.
На будильнике было без пяти шесть. Торопливо надев пальто и накинув теплый платок, Анна вышла из общежития. Метель уже закончилась. На улице было темновато, но снег и полярное сияние добавляли света. Наверху шла бесшумная игра. Небесный купол то розовел, то алел, то фосфоресцировал бледно-зелеными красками. В этом пространстве небыли между светом и тьмой бесшумно пролетела белая сова – прекрасное создание, не знающее о своей красоте, с сильными крыльями ангела и желтыми глазами убийцы на круглой голове.
Пекарская остановилась, подняв лицо к небу. «Туся, у нас мороз минус сорок, ты украл мою идею – каждый вечер ровно в шесть ходить к Ведмедю. Ты читаешь мои мысли. Может, ты колдун?»
Рядом с Большой Медведицей дрожала, будто живая, Полярная звезда.
«Добрый вечер, голубчик, выстраданный мой. Ты сейчас ведь тоже смотришь на нашего Ведмедя. Каким-то образом все про тебя знаю… Если говорить ангельским языком – я постоянно летаю над тобой, протягиваю руки… Знаешь, что мы вчера играли? – „Роз-Мари“. Я была в твоем любимом красном платье. Вообще, все напоминало о тебе. Я даже вспомнила про чай, который ты мне заваривал в перерыве…
Тоскую по нашим поцелуям. По твоей ладони под моей головой. Тоскую с полным бесстыдством, с желанием отдать тебе больше, чем прежде».
На морозе ее лицо быстро потеряло чувствительность, кожа на щеках стала тугой, губы слиплись. Анна пошла было обратно, но остановилась и снова подняла глаза к небу. «Эх, Туся, – подумала она с укором. – Когда ты был вольный, я была в заключении. Теперь наоборот. И понесло тебя тогда в Москву».
Сверкающий занавес заколыхался над ее головой. Туманная полоса Млечного Пути, россыпь звезд, миллионы огоньков разных форм и цветов окрасили небо. Вселенная развернулась перед Анной, словно свиток, словно спрашивая: это совсем не то, что ты раньше думала о жизни, не правда ли?
Ах, если бы, если бы… Если бы ее все-таки сняли в той картине про цирк. Если бы не записалась она в тринадцатую бригаду… Тогда она не была бы сейчас здесь. Ездила бы с концертами по стране, возила бы с собой копию той цирковой пушки и отплясывала бы на ней до старости: гуд-бай, улетаю на Луну! – зарабатывая на гектарную дачу в Подмосковье, на антиквариаты, меха и платья. Но это была бы не ее история. А ей надо пройти до конца именно через свою – падать в бездну и снова, выучив или не выучив урок, хвататься за ниточку судьбы, подниматься навстречу спасению. Именно на этой земле.
В тот вечер в Инте Вильнер тоже стоял под звездным небом и смотрел на Большую Медведицу. Быстро продрогнув в наброшенном на плечи ватнике, он опустил глаза – вокруг были столбы, колючая проволока Минерального лагеря и занесенные по самые окна избушки, из их труб шел дым. Вильнер вздохнул и поспешил с крыльца обратно в тепло.