Две жизни одна Россия

В его голосе звучало неодобрение.
— Что Вы хотите этим сказать? — спросил я.
Сергадеев не ответил. Мне кажется, я понял тогда, в чем дело. Он чувствовал, что я невольно провожу некоторую параллель между своей судьбой и судьбой декабристов, и, как многие советские люди, считал их тогдашнюю борьбу чем-то священным, чего нельзя касаться. По нахмуренному выражению его лица, я видел: он сожалеет, что дал мне возможность взять в камеру книги о декабрьском восстании. Любые сопоставления между нынешними временами и годами царизма приводят в ярость советских идеологов, живущих иллюзией, что 1917 год обозначил абсолютный разрыв с прошлым.
* * *
Недоброе молчание продолжалось не знаю сколько времени.
В среду десятого ко мне опять пожаловал Петренко. Я просто уже терялся в догадках, не будучи в состоянии объяснить столь частые его посещения. Хотелось, конечно, надеяться, что постоянные расспросы о моем здоровье и настроении — признаки скорого моего освобождения. Но, с другой стороны, вполне возможно, он, как многие советские люди, просто питает интерес и симпатии к Америке. Одно, во всяком случае, было очевидным: он любил поговорить, в особенности об американцах, прошедших через его руки. В недавние годы Лефортово "пригрело" некоторое количество американских граждан, в том числе нескольких торговцев наркотиками и пожилую женщину, у которой при досмотре в аэропорту обнаружили пистолет. Она хотела отомстить какому-то человеку в Белоруссии, убившему в годы войны нескольких ее родственников.
Я насторожился, когда Петренко упомянул имя профессора Баргхорна. Этот ученый из Йельского университета оказался, по словам Петренко, настоящим джентльменом: по возвращении в Соединенные Штаты ни словом не упомянул о своем пребывании в тюрьме. Петренко предположил, что и я поступлю подобным образом, если, конечно, считаю себя джентльменом.
Я бы мог сказать ему, что считаю себя, в первую очередь, журналистом, и что, если выберусь отсюда, то моей первейшей обязанностью будет рассказать всему миру об этой тюрьме в надежде, может быть, тщетной, что мои слова побудят ее хозяев отказаться от практики политических заложников…
Но я не сказал ему этого.
— Если вернетесь в Соединенные Штаты, — говорил между тем Петренко, — передайте, пожалуйста, профессору привет от меня…
Позднее, когда я увиделся с Баргхорном, то узнал, что в 1963 году Петренко, подполковник КГБ, ему было тогда сорок с лишним лет, возглавлял здесь, в Лефортове, следственную группу по делу профессора.
Еще Петренко рассказал, что был участником второй мировой войны, и его часть встретилась с американцами в апреле 1945 года на Эльбе. После этого я стал лучше понимать причину его частых посещений: воспоминания о войне, хорошие или плохие, прочно засели в русской душе. Это не всегда бывает вполне понятно американцам. Так, встреча на Эльбе имеет для советских ветеранов какой-то почти мистическй характер.
— … Всякий раз, как мы встречались с американцами, — делился со мной воспоминаниями Петренко, и голос его становился мягче, — мы начинали рыться в карманах и вытаскивали оттуда все, что было, не глядя, сколько стоит. Мы всё дарили друг другу, даже золотые часы… Такая у нас была дружба… — Его лицо омрачилось. — А потом отношения испортились, после того приказа Трумена… против братания… И началась холодная война…
— Он помолчал. — Такие народы, как наши, должны дружить, — решительно заключил он. — Мы спасли мир, а сейчас в ответе за него. Нам нужно жить в мире. Но вы, американцы, должны помнить: хорошие отношения начинаются с взаимного уважения…
Вот такие он говорил слова. Газетные клише? Может быть. Но он так чувствовал.
После его ухода я стал ждать вызова на допрос. И он не замедлил последовать. Войдя в комнату 215, я по приветливой улыбке Сергадеева понял, что тот уже пережил и простил мне увлечение декабристами, и его хорошее настроение показалось добрым знаком.
— Я до сих пор, — начал он в доверительной манере,
— под впечатлением того, о чем Вы сказали вчера своей жене… Насчет возможного решения Вашей проблемы. Как Вы думаете, она сделает правильные выводы из Ваших предложений?
 
Он имел в виду те самые, которые еще недавно вызвали его неодобрительную реакцию. И, разумеется, он ни в коем случае не позволил себе связать мой арест с делом Захарова, даже не упомянул это имя.
— Конечно, она сделает все, что надо, — ответил я на его вопрос. — Но, если хотите, я с удовольствием позвоню ей и уточню то, о чем вчера говорил.
Сергадеев сделал почти благожелательный жест в сторону телефонного аппарата на другом конце стола. Я встал, подошел к телефону, набрал номер. Руфь ответила сразу.
— Тут как раз начинается новый допрос, — сказал я ей, — но мне разрешено позвонить. Как дела? Ты здорова?
Несколько удивленная, Руфь ответила, что у нее все в порядке. Она, конечно, не могла понять, почему я звоню в такое неурочное время. Я услышал, как она крикнула Джеффу, чтобы тот взял вторую трубку телефона.
Я продолжал:
— Хочу, чтобы ты имела в виду: тем предположениям, что я высказал вчера в нашей беседе, хорошо бы дать "зеленую улицу".
— Понимаю, — сразу ответила она. — Вчера вечером я уже побывала в посольстве. Твои мысли получили там известность под названием "Предложение Ника"…
Мы поболтали еще немного о семейных делах, потом я повесил трубку.
Разумеется, во время этого разговора Руфь не могла рассказать мне обо всех подробностях, но позднее я узнал, что в тот вторник она и Джефф Тримбл были приглашены в посольство после полуночи. Ей сказали там, что президент Рейган вырабатывает сейчас свою позицию на предстоящих переговорах и что он предпринял не совсем обычный шаг, пожелав узнать ее мнение.
Одной из составных частей американской позиции было намерение оказать давление на советскую сторону с целью освобождения нескольких хорошо известных диссидентов в обмен на советского агента Захарова. При этом предполагалось основываться на прецеденте, созданном делом Энгера — Черняева — Кроунфорда.
В президентском списке на освобождение первые места занимали имена Андрея Сахарова и его жены Елены Боннер, затем шли Юрий Орлов, Владимир Слепак, Ида Нудель.
Руфь и Джефф обратили внимание, что Давида Моисеевича Гольдфарба не было в этом списке и настояли, чтобы тот был включен в числе первых…
Вообще, с момента предъявления мне обвинения в воскресенье события развивались достаточно быстро, хотя и тихо. Горбачев отправил на имя Рейгана второе личное послание, в котором подтвердил непреклонность советской позиции. Он писал: "Данилофф с 1982 года занимался неразрешенной деятельностью, чему есть неоспоримые свидетельства". В то же время советскому посольству в Вашингтоне было дано указание немедленно сообщить о реакции Белого дома на официально предъявленные мне обвинения. Москва поторопилась с этим, опередив те же действия американцев в адрес Захарова, с целью перехватить инициативу и принудить Вашингтон к сделке на своих условиях.
В то же воскресенье мой вашингтонский коллега, Джон Уоллак, из газетного концерна Херста узнал от своего знакомого, работающего в американском посольстве в Москве, о предъявленном мне обвинении. Уоллак как раз занимался в это время организацией одной из важных советско-американских встреч — так называемой Конференцией в Чатакуа, которая должна была открыться в Риге 15 сентября. Мой арест поставил эту встречу под вопрос, и Уоллак играл роль посредника, когда американская сторона отказалась вести прямые переговоры с Советами. После соответствующих подтверждений Госдепартамента он сообщил советской стороне, что предложение об одновременном освобождении обоих заключенных и взятии их на поруки не будет отвергнуто без надлежащего рассмотрения. Одновременно он дал понять, что в любом окончательном решении должны быть подчеркнуты явная вина Захарова и моя невиновность.
* * *
Размышляя о намеках Сергадеева по поводу того, чтобы Руфь как можно скорее сообщила о моих предложениях в американское посольство, я приходил к выводу, что советские власти ищут пути смягчения создавшегося кризиса.