Две жизни одна Россия
Люба хорошо представляла, как надо написать письмо советским официальным лицам, чтобы оно звучало убедительно. Она достала пишущую машинку и быстро напечатала следующее:
"Ваша статья открыла для меня, американского корреспондента, совершенно новую страницу в восстании декабристов. У меня есть кольцо, которое может иметь отношение к восстанию. Я бы хотел, чтобы Вы взглянули на него. Быть может, Вы сможете помочь мне узнать его историю и пролить свет на прошлое моей семьи, связанное с Россией".
Мы поговорили с Любой еще довольно долго в тот вечер о том неудавшемся восстании и его последствиях. Около полуночи я поехал домой.
На следующий день я перепечатал письмо на бланке журнала на своей машинке "Ройал" с русским шрифтом и попросил нашего водителя Павла отвезти его в редакцию газеты. Прошли недели, но ответа не было. Попало ли оно к адресату? Я начал уже сожалеть, что поручил Павлу доставку письма. В то время борьба за власть достигла своего апогея. Условия жизни и работы в Москве требуют непременного наличия водителя. Иначе большая часть дня будет проходить в беготне — стояние в длинных очередях, поездки в аэропорт для отправки пленки, оплата счетов, доставание театральных билетов и организация путешествий и поездок. Практически ничего нельзя заказать по телефону. Важные письма требуется отправлять заказной почтой или с нарочным. Счета следует оплачивать наличными.
Я знал, что Павел сообщал в КГБ о моих взглядах, привычках и о темах, над которыми я работал, когда к нему обращались. Это я принимал как неизбежность в жизни и работе иностранного корреспондента в Москве. Мое главное недовольство его работой было вызвано тем, что он трудился на себя, а не тем, что он следил за мной. Его снедала неутолимая жажда приобретать западные товары, которые, как он очевидно думал, я производил. Беда в том, что Павел считал, что журнал "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт" схож с советским правительством, которое русские рабочие считают недостаточно щедрым, даже просто скупым. Поэтому его следует обманывать. Павел не видел ничего предосудительного в том, чтобы отливать бензин из бака автомобиля нашего бюро и продавать его по ценам черного рынка, встречаться со своей возлюбленной в рабочее время по дороге из банка в офис, или заявлять мне, что он потратил на таможне четыре часа, хотя его пребывание там не превысило и двух. Конечно, он не помышлял о краже моих личных вещей, но он не испытал бы никакого беспокойства, довелись ему обмануть какую-то организацию в Вашингтоне, в отношении которой он не имел никаких обязательств в лойяльности. Несколько месяцев спустя Павел отправился в Хельсинки, чтобы привести в порядок наш автомобиль, и приобрел там видеомагнитофон и дубленку за мой счет. Он уверял меня, что заплатит за эти вещи. Но это было уже слишком. Я наконец решил с ним расстаться. К этому времени фокусы Павла нам уже слишком дорого стоили.
В феврале 1982 года, как раз когда я собирался написать еще одно письмо, мне позвонил заместитель редактора газеты. Мое письмо, наконец, дошло, и редактор пригласил меня в свой офис для беседы о кольце.
И вот в ясный морозный день я отправился на нашем голубом "вольво" по Комсомольскому проспекту, мимо оранжево-зеленой церкви Николы Ткача к Бульварному кольцу, опоясывающему центр Москвы. Золотые купола церквей ярко блестели на фоне мрачных жилых домов, как бы возвещая, что не зря Москва в течение нескольких веков провозглашала себя Третьим Римом. На улице Горького, около бело-зеленого Белорусского вокзала, бабушки в бесформенных зимних пальто и коричневых пуховых оренбургских платках стояли в очереди за китайской капустой. Женщины в оранжевых жилетах чистили улицы от снега метлами на длинных деревянных палках. Колеса автомобиля застучали по булыжной мостовой улицы Правды, куда я свернул с Ленинградского проспекта. Эта непривлекательная улица — московская Флит стрит. Здесь печатается партийная газета "Правда", молодежная газета "Комсомольская правда" и "Советская Россия". Я маневрировал между сугробами, чтобы найти место для стоянки. Иногда в Москве очень трудно припарковаться, потому что оборот автомобилей в течение дня очень низок. В городе следовало бы ввести счетчики на стоянках, отмечающие время. В конце концов, я отыскал место около здания "Правды" и встал возле черных лимузинов Центрального Комитета партии, моторы которых работали, а водители дремали за рулем.
Я нашел бюро пропусков и, вооружившись картонной карточкой, вошел в здание. Милиционер в серо-красной форме при виде меня спрятал под стол недокуренную сигарету, взглянул на мой пропуск и разрешил пройти. В унылых коридорах редакции "Советской России" мне встретилось лишь несколько человек со скучающими физиономиями. В редакциях советских газет, в отличие от американских, царит покой, как в могиле. Здесь не слышно и не видно активной деятельности — нет центрального пункта получения информации, нет надрывающихся телефонов, издательских компьютеров и светящихся экранов видеосистем. Большинство ведущих комментаторов до сих пор не умеет пользоваться компьютером, пишет свои материалы простой ручкой, и только немногие пользуются пишущей машинкой.
Я поднялся на скрипучем лифте на четвертый этаж и пошел по коридору, устланному протертой красно-черной дорожкой. Постучал в дверь комнаты № 411. Женский голос ответил "да". Я толкнул светлую деревянную дверь и вошел в комнату, где находились два человека в довольно возбужденном, как мне показалось, состоянии. Полная женщина средних лет в юбке и толстом свитере очевидно что-то редактировала, то и дело погружая липкую кисточку в баночку с пастой. Второй был темноволосый пожилой мужчина среднего роста, который казался съежившимся в своем коричневом плаще.
— Господин Данилов? — не совсем уверенно приветствовала меня дама-редактор.
— Да, я господин Данилов. Но, пожалуйста, зовите меня Николай Сергеевич.
— Хорошо, — ответила она. — Я Светлана Степунина. Хочу представить Вам Святослава Александровича — автора статьи о декабристах.
— Знаете, даже сейчас, через 150 лет, каждый год обнаруживаются все новые данные и предметы, связанные с декабристами. Не так давно один из наших коллекционеров обнаружил несколько акварелей, принадлежавших кисти декабриста Николая Бестужева и созданных примерно в 1832 году. Они пропадали более ста лет.
Обратившись к теме моего предка, он продолжал:
— Вы пишите в письме, что, может статься, Вы связаны с Фроловым родственными узами.
— Да. Моя бабушка была Анна Фролова.
— Какое совпадение! — встрепенулся он. — Я как раз работаю в архивах над материалами, относящимися к семейству Фроловых. Но знаете ли Вы, что после восстания было арестовано шесть разных Фроловых. Какой из них Ваш?
— Я не знаю, Святослав Александрович, — сказал я. — Я даже не уверен на все сто процентов, что мой Фролов был декабристом. Все, что я могу сказать, это то, что отца моей бабушки звали Николай Фролов, а его отца — Александр. Мой отец иногда говорил, что наш Фролов был молодой офицер, который находился в Санкт-Петербурге во время восстания. Очевидно, его арестовали в момент, когда он шел через площадь. И его сослали в Сибирь по приказу самого царя.
— Да, — сказал автор после небольшой паузы. — Царь Николай I настаивал на личной встрече с каждым арестованным, у нас есть достоверные записи об этом. Но какой из них был Вашим предком Фроловым?.. Я не знаю. Не самый известный, я в этом уверен. Кстати, у Вас есть здесь какие-либо родственники?
— Не знаю. Наверное нет, — ответил я, приятно удивленный, что Святослав Александрович готов углубиться в эту область тоже. — Мой дядя говорил, что последний контакт, который наша семья имела с родственниками в России, был во время войны, примерно в 1942 году. Мне кажется, мы получили тогда письмо из Москвы. С тех пор всякая связь прекратилась. А Вы не могли бы проверить, есть ли у меня здесь родственники?