До нескорого, она же (СИ)

Я не выдержала — тогда ещё не постигла терпение. Закинула в рюкзак пару яблок, консервы и все свои сбережения — тысячи полторы рублей, что ли… Схватила велосипед, тот самый мой велосипед, первый и единственный. И выскочила наружу, помчалась куда-то далеко, за город, в начале этой поездки мечтая только об одном — никогда не возвращаться, никогда больше не выслушивать ничего подобного.
Вернулась.
Когда достигла окраины города и поняла, что ещё сотня метров — и силы меня покинут. Сходила в кафе, купила себе молочный коктейль. Успокоилась. И вернулась. А отец будто даже не заметил моего отсутствия. Лишь кивнул, завидев меня и велосипед…
Сейчас у меня с собой не было ни яблок, ни консервов. Ни даже денег. Только сумка, полная учебников и тетрадей, пенал с канцелярскими принадлежностями, ключи от моего — не моего — дома и новый телефон, на который я копила деньги последний год.
Да и куда мне было теперь бежать?..
Когда понятно, от кого, но не понятно, к кому?.. Если никто теперь не вызывает доверия? Никто. Лишь только Яр, но я даже не знаю, где он живет.
Яр.
Мне вдруг очень захотелось с ним увидеться, но я понимала, что в ближайшее время осуществить это не получится.
Покинув подъезд, я принялась искать взглядом машину отца — черную, с затонированными окнами. Но лишь только одна из машин возле подъезда показалась мне знакомой, и эта машина принадлежала… точно. Я разглядела его. Виктор. Белый маг. Давний тетин знакомый. И Пашкин папа.
Спереди вместе с ним сидела тетя. Теперь спереди.
Завидев меня, она махнула рукой, и я неуверенно двинулась их в сторону. Неужели у отца настолько мало времени, что он не пожелал даже завести собственный автомобиль? Неужели отец настолько ко мне равнодушен, что согласился мириться с белым? Он ведь тоже не любит белых…
Я села назад, справа, тогда как отец сидел слева.
Поприветствовала водителя — едва слышное «Здравствуйте» и отвернулась к окну.
Клетка.
Эта машина была для меня клеткой.
И я не знала, где сейчас Янтарная. Быть может, тоже задыхается от нехватки воздуха?
— Яна, — произнес тихий голос, когда мы отъехали от подъезда Влада.
Это была моя тетя. Когда-то моя настоящая тетя.
Я повернулась к ней, ожидая обвинений и нотаций, но тетя смотрела на меня с нежностью во взгляде, и на секунду мне даже показалось, что я была именно ее дочкой. Родители всегда прощают. Даже если ты совершил самый ужасный из поступков, если на тебя сыплются обвинения, если кажется, что ты попал в тупик — они все равно будут на твоей стороне. Они будут бороться вместе с тобой, даже если соперником окажется целый мир.
Когда я была маленькой, ощущала все именно так.
Но с возрастом спал плед иллюзий; и если в тете, моей тете, Наталье Заболоцкой, ещё теплился шанс когда-нибудь меня простить, то в отце я ничего такого не ощущала.
Я кивнула.
Не знаю, зачем, но я кивнула, глядя на нее, и тогда тетя отвернулась, будто я сделала ей больно. Не поворачиваясь ко мне, тетя сказала:
— Сначала мы отвезем Алексея, а потом доставим до дома тебя.
— Опять дела? — не удержалась я от вопроса.
— Решаю твои проблемы, — ответил отец, хотя вопрос предназначался и не ему.
Больше всего мне хотелось крикнуть, что единственная моя проблема — это мой отец, и утаить, что жизнь себе порчу именно я сама. Но я промолчала. И тогда отец продолжил, будто ему не терпелось похвастаться:
— Влад сообщил тебе, что сообщник Янтарной захвачен?
Кирилл.
У меня быстрее забилось сердце, но я постаралась ничем себя не выдать.
— И самое интересное… — протянул отец, будто хотел надо мной поиздеваться, — что мы узнали почти все сведения, в которых нуждались.
Быстро.
Такой была моя первая мысль.
А за ней последовала вторая. Так вот, почему ты задержался на три томительные минуты?
— И что же ты узнал? — я повернулась к отцу.
Но он будто бы не услышал мой вопрос — и вместо ответа произнес:
— Ученик Янтарной оказался послушным парнем. И рассказал нам все почти сразу, как только мы пообещали, что это поможет спасти тебя. Удивляюсь, откуда в таком юном молодом человеке такое желание спасать тех, кто, как оказалось, в спасении не нуждается.
 
Из моей груди вылетел невольный вздох.
Я вернулась к дверце машины, прижимаясь к ней так, будто она — самая дорогая вещь в моей жизни. И просила ее: пожалуйста, пусть это окажется неправдой. Пусть отец придумал это специально, чтобы ещё больше вывести меня из равновесия. Я не настолько дорога Кириллу, чтобы он променял благо своей учительницы на мое спасение.
А даже если так.
Даже если так, значит, он ничего не понял. Он не поверил, что Янтарная — мое спасение. И погубил нас обеих? Не мог же он погубить нас обеих?
От ужасающих мыслей у меня разболелась голова, и я почувствовала, что начинаю постепенно уходить куда-то… вне…
Он солгал.
Отец ли, Кирилл. Не имеет значения. Не имеет значения, потому что не может быть правдой.
Вскоре отец вышел из машины. Я не знала места, к которому он направился. Это было двухэтажное здание, не такое масштабное, как особняк, в котором проводились шабаши, но по-своему красивое: светлое, с белыми колоннами, оно будто источало спокойствие.
А у меня спокойствие всегда ассоциировалась со смертью.
После ухода отца дышать в машине стало легче. Я наконец оторвалась от дверцы, откинулась на спинку и прикрыла глаза.
Домой.
Оказалось, я произнесла это слово вслух, потому что тетя ответила:
— Верно.
И тогда я, выпрямившись, покачала головой и призналась:
— Мне кажется, у меня больше нет дома.
Тетя повернулась ко мне и взглянула с удивлением во взгляде:
— Почему ты так считаешь, Яна?
— Дом — там, где тебя ждут, — я пожала плечами, повторив то, что уже говорила про себя. — Или хотя бы там, где ты никому не противна.
Я посмотрела на Виктора, его русые-белые волосы, точеный профиль и морщинки в уголках глаз. И выдала, не продумав ничего прежде — эти слова как будто созрели в сознании помимо моей воли и только ждали возможности вырваться, ведь и слова стремятся к свободе:
— Скала хранит тепло внутри… Но это не делает ее слабее, напротив, лишь укрепляет, затачивает камни, — я смотрела в глаза тети, мечтая увидеть в них отклик. — Но лед, растаяв единожды, навряд ли вернется к прежнему состоянию. Понимаешь? Тепло для льда слишком опасно.
Я вглядывалась в два черных колодца.
В них были нежность и беспокойство — но больше ничего.
— Что ты пытаешься сказать? — уточнила тетя.
Я покачала головой.
Теперь не пытаюсь.
Нет смысла говорить, если тебя не понимают.
Не знаю, сколько времени мы добирались до квартиры моего отца — я перестала ориентироваться в пространстве, потерявшись вне его. Но добрались, и это был факт. Машина остановилась, и я уже собиралась попрощаться с тетей, как она сообщила, что проводит меня.
Я сразу заподозрила подвох.
Будто она не верила, что я дойду.
И подозрительность моя только увеличилась, когда из машины вышел Виктор, такой высокий по сравнению с моей тетей.
— И вы желаете меня проводить?
— А вы имеете что-то против? — уточнил Виктор.
Видимо, все ещё обижался. Помнил наш первый-последний разговор. Но правда заключалась в другом: с тех пор я поменялась, чрезвычайно поменялась, с ног на голову, с головы на ноги… с бока на бок…
Он обошел машину, открыл багажник и достал из него большой наполненный продуктами пакет с логотипом известной сети магазинов. Захлопнул багажник — и подошел к нам.
Я посмотрела на пакет с сомнением.
— Это мне?
Тетя обеспокоенно кивнула, взяла меня за запястье, свободное от кандалы, и потянула к подъезду. И я, как слепой котенок, последовала за ней, все ещё доверяя. Доверие потерять сложнее, чем кажется. Тем более, если оно с годами лишь укреплялось. Одним ударом, даже метким, эту стену не разрушишь.