Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит

Что же касаемо собравшихся… Князь сразу же кивнул своим – тем, кто за Псков выступал, за вольности городские, за то, чтоб ни в чем «братцу старшему» не подчиняться. Вон они, по левому краю сидят оба-два: осанистый бородач с пристальным взглядом, боярин Козьма Никифорыч Косорыл, да рядом – друг его и князя – боярин Митрофан Окуньев, гордый, светлобородый, одетый в щегольской немецкий кафтан с золотыми пуговицами. Других представителей «псковской» партии – боярского сына Митри Лобзева да Окинфея Акулова, заморского гостя – на совете не было, чином не вышли.
Сперва, как принято было, обсудили местные, внутригородские дела. Опять же – самые важные, всего города и посада касавшиеся. Строить ли за счет городской казны новые стены да башни, или лучше сперва улицы замостить? Многие мостовые уж совсем прохудились да сгнили – и ходить страшно, и смотреть стыдно! По данному вопросу тут же послышались выкрики:
– На Ивановской улице грязь одна – стыд!
– Мостить, мостить надоть!
– Третьего дня на Хвостова крицу медную потеряли. Слетела с телеги в лужу – до сих пор не нашли!
– Искать лучше надо!
– Так я же говорю – мостить!
– А я говорю – стены! – Козьма Косорыл степенно поднялся на ноги и, поклонившись президиуму, испросил разрешения сказать.
– Говори, Козьма Никифорыч, – скривившись, покивал посадник. – Может, чего доброго скажешь?
Многие засмеялись, не всеми были любы псковские вольности, во все времена большинство людей не очень-то жаждет хоть какой-то ответственности. Пусть уж лучше «старший брат» за все отвечает! Или – великий князь Ярослав. Да и литовцы… да хоть немцы – лишь бы не самим!
Боярин Козьма откашлялся и пригладил бороду:
– Друже мой – его все вы знаете – Акинфей Окулов, торговый гость, намедни из Новгорода вернулся. Вернулся – и вести принес.
– А ну-ка, ну-ка, – язвительно усмехнулся посадник. – Как же, как же – всем нам очень уж интересно новгородские сплетни да слухи знать.
По правде говоря, Сырков не очень-то и хотел допускать Косорыла к слову. Не хотел, да отказать побоялся, слишком уж влиятелен был боярин, слишком богат да силен. К тому же веское слово боярина Козьмы нередко звучало и против новгородских врагов – немцев.
Подумав так, Игорь невольно улыбнулся. Надо же – немцы. Да не было еще такой нации, не сложилась. Были бранденбуржцы, саксонцы, баварцы и прочие. Друг друга мало того, что не жаловали, а и понимали-то через раз. К тому же в Тевтонском ордене кого только не было! Вся Европа, вот хоть Анри де Сен-Клера взять. Где-то теперь рыщет сей славный нормандский шевалье?
Вспомнив своего приятеля, Довмонт неожиданно для себя расчувствовался, забылся, словно солдат-первогодок на политзанятиях, да пропустил слова Косорыла… Услыхал лишь, как поднялся шум.
– Да мало ли против кого пороки?
– Что такое? – придя в себя, князь с живостью повернулся к епископу. – Чего все орут-то?
– Козьма молвил, де, строят новгородцы пороки изрядны!
«Монтажат большие стенобитные машины», – перевел про себя Игорь.
– Вот и спорят наши – супротив кого? Чьи стены новгородцы рушить собрались? Не псковские ли?
Боярин Косорыл между тем повысил голос:
– К тому же известно другу моему стало – отправили новгородцы посланцев ко великому князю Ярославу!
– О как!
– И – к племяннику его, переяславскому князю Димитрию!
– Немцев надо призвать! Немцев! – неожиданно завопил худой чернявый бояришко с рыжеватою трясущейся бородой и злобным взглядом. Офонасий Пархов, купцов рижских покровитель и друг.
– Немцев? Да ты в уме ли, боярин?
– А что такого? Отобьем новгородскую рать, потом и с немцами посчитаемся!
Посадника аж перекосило от такого бесстыдства. Он уж поднялся было, да сказать ничего не успел – перебил Федор Скарабей, господине, многими в городе уважаемый.
Вскочил – молодой, красивый, статный, в свите червленой, и шелком, и златом украшенной – князю великому такую свиту одеть не стыдно. Ломанул шапку об пол:
– Не с орденом нам, друже, дружить надобно. Не с орденом, но с великим князем Ярославом.
 
Довмонт при таких словах поморщился, правда, не очень сильно. Великий Владимиро-Суздальский князь Ярослав Ярославич явно не проявлял к псковскому защитнику никаких симпатий – это ведь сына Ярослава выгнали ушлые псковичи, предложив место князя беглому литвину. Недоброжелатель – да, но не враг явный. Хотя… с Ярослава всякое станется!
– А не с Ярославом, так с племянником его, Димитрием.
Ну, с этим еще – куда ни шло. Сыну покойного Александра Невского молодому переяславскому князю Дмитрию Александровичу Довмонт еще насолить не успел, не пересекались как-то.
– Не о том спорите, други! – вновь повысил голос Козьма Косорыл. – Так мы улицы мостить или стены строить будем? Ты как, князь?
– Я – за стены, – Довмонт поспешно поднял руку.
– А я – за улицы! – резко возразив, посадник оглянулся на епископа Финогена. Хитрый старец тут же занял нейтральную позицию и при голосовании воздержался. Большинством голосов победили «стены», строительство коих и поручили курировать князю – а кому же еще? Кто город охранять обязан? Знамо дело – князь. На то, чай, и позван.
* * *
Пока высшие люди Псковской республики судили-рядили промеж собой на совете, обычная городская жизнь текла своим чередом, в большинстве своем – лениво, пришпориваясь лишь изредка, ввиду каких-нибудь важных событий. Нынче же никаких таких важных событий не было, и горожане, щелкая на торгу каленые орехи, щедро мусолили последние сплетни-новости. Обсуждали загадочную смерть немецкого кормщика, болтали о людокрадах и даже о людоедах, кои, говорят, крали отроков и молодых дев.
– На Черное болото их притаскивали, – со знанием дела пояснял какой-то краснолицый пузан с повадками корчемного подпевалы. – Там и ели.
– Прямо так и ели – сырыми?
– В котлах их варили, вон что!
– А чего ж дыма-то не заметили?
– Не, братцы – сырыми! Поначалу кровушку высосут, а потом – съедят. Помните, как лет пять назад глад велик был, и по лесам на людей охотились, ели?
– Так-то – глад велик. Ныне-то, чай, не глад.
Чернобородый лодочник слушал эти все бредни да посмеивался, покуда не надоело. А потом все ж не выдержал, вставил слово:
– И не на Черном болоте, а на Маточкином Мху! И не людоеды то были, а язычники. Идолищам своим поганым в жертву дев приносили и отроцев.
– Иди ты – язычники! Откуда они здесь?
– А по лесам да болотинам кто токмо ни шляется, паря!
Невдалеке от торга, у подножия большой деревянной башни, с внутренней стороны крепостной стены, сидел, прислонившись к бревнам, стражник – востроносый парень с круглым крестьянским лицом и заскорузлыми руками. Короткая кольчужка, длинный, привешенный к поясу нож да секира – топорик на длинном древке. Видно, до меча еще не дорос парень, меч-то дорог.
Сидел себя стражник, расслабленно вытянув в траве ноги, да, млея от солнышка, с любопытством поглядывал на рыночную площадь. Сплетен не слышал – далеко, а вот проходящих мимо людей примечал с интересом, особенно – молодых да красивых девок, а таких мимо проходило во множестве. Так ведь всегда и бывает: как свободен от службы, так и нет никого, а как стражу нести, так нате вам – девы, одна другой краше! Вот прошла синеглазенькая, в поневе, на голове, поверх толстой косы, плат скромненький. Босая, корзинищу тяжелую с рынка несла – видать, не свободная, а челядинка-раба. Верно, хозяйка на рынок послала…
А вон еще две! Идут, пересмеиваются, светлоокие подружки-хохотушки. Молоденькие совсем, с головами непокрытыми, с косами. Мимо проходя, на стража глаза скосили – прыснули смехом. Мол, сиди-сиди, недотепа.
Страж – звали его Федосием – в другой-то раз, может, и свел бы знакомство… коли б не постеснялся. Мог и застесняться, да, очень уж был стеснительный перед девками… вот если б они сами к нему – тогда оно конечно, а так – боязно! Вдруг отошьют, да еще об том сотоварищам известно станет. Засмеют ведь! На всю дружину, на весь Псков засмеют. Э-эх! Махнул Федосий рукой да с грустью посмотрел вослед девам… Одна возьми – да и обернись! Язык показала, да в хохот, и подружка следом за нею – туда же. Совсем парня смутили… Хорошо еще, служба ему нынче выпала не тяжкая… но стыдная – покойника охранять! Он, мертвец-то, в леднике, в башенном подвале, лежал… И зачем мертвому охрана, спрашивается? Что он, убежит, что ли? Украсть… да, украсть могут. Ведуны. Для всяких своих богомерзких снадобий. Жир покойника, говорят, оченно хорошо от старческой немощи помогает, а волосы – от бесплодия женского. Ногти тоже для чего-то толкут да с чем-то смешивают. Так что правильно десятник караул выставил. Одного, правда, стража… да куда ж больше-то?