Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит
То, как складывались нынче его дела, Анри нравилось. Теперь у него имелся полный комплект вооружения, конь и высокие покровители. Да и перспектива вырисовывалась весьма определенная – воевать! То есть заниматься обычным рыцарским делом. Ведь нет ничего лучше, чем скакать с копьем наперевес под началом благородного и славного мужа! Тем более за святую Христову веру. Что-что, а уж место в раю, считай, уже обеспечено.
Да, еще нужен был слуга. Особенно – в походе. Сбегать за хворостом, развести костер, стряпать, чистить кольчугу и панцирь – это все вовсе не рыцарское дело. Без слуги уж никак не обойтись, вот и Анри сговорился с одним шустрым пареньком, куршем. Курши, пруссы, эсты – их было много в обозе и среди пеших воинов, называемых презрительно – кнехты. К-к-не-х-хт! Вот ведь словечко-то! Благородному мужу и не выговорить, язык не сломав. Впрочем, у немцев все слова такие.
Сговорились за полпфеннига в месяц. Пфенниг – это такая маленькая серебряная монетка, называемая во Франции – денье. Особым указом короля Фридриха пфенниги запрещалось чеканить меньшего диаметра, чем обычно. А вот про толщину монетки в том указе не было сказано ни словечка, потому-то она все время уменьшалась, так что появились такие тоненькие пфенниги, что страшно в руки взять – вот-вот сломаются! Они так и назывались – «легкими». Так вот, на «легкие» хитрый мальчишка категорически не согласился, да еще и, стервец, потребовал оплату вперед.
Анри дал – не жалко, тем более слуга оказался ушлым, в первый же привал проворно соорудив шалаш. Звали парня Карл, Шарль, если по-доброму. Тощий, лохматый, грязный. Волосы, скорее, каштановые, впрочем, от грязи не разберешь, лицо вполне миловидное, узкое, глаза, кажется, голубые…
Некоторые рыцари, к слову сказать, использовали своих юных слуг в качестве женщин. Но это уж был смертный грех, и Анри на такое не шел. К тому же женщины в походе имелись – маркитантки, ради заработка согласные на всё. С одной такой резвушкой юный шевалье как раз и сошелся, и все ночи проводил с ней, то в кибитке, то в шалаше. Юная торговка к нему прилипла – Анри был парень симпатичный, брюнет с небольшими усиками и жгучим взором чувственных зеленовато-карих глаз. Слуге же и дел-то оставалось – следить за оружием. Неплохо устроился шевалье – бездельничал всласть, да еще и получал за это денежки.
Славное крестоносное войско быстро продвигалось к мощной крепости Юргенбург, откуда открывалась прямая дорога в Жемайтию. Никаких крупных военных сил жмудинов в округе не наблюдалось, гарнизон крепости частенько устраивал вылазки во славу Божью, ну и для пограбить, повеселиться, покутить.
Повеселиться, покутить и пограбить любил и Анри, а еще любил хорошо выглядеть. Конечно, если было на что. Сейчас вроде было, так что юный шевалье даже послал слугу в Юргенбург. Не так просто послал, а со щитом, прослышав, что в крепости есть художник. Щит-то был – купленный, с красным мечом-крестом на белом фоне, гербом ордена меченосцев, нашедшего свою гибель совсем недавно. Кстати – от литовских мечей.
В ожидании возвращения Карла шевалье де Сен-Клер коротал время за игрой в кости в компании англичанина Монси и датского рыцаря Хайнса. Англичанин был мосластый, здоровый, лет тридцати, Хайнс же – белобрысый, юркий и жилистый, по возрасту – чуть постарше Анри.
– И куда же подевалась твоя рыжая? – бросив кости, хохотнул Монси. – Кстати, как ее зовут?
– Какое-то имя непроизносимое, – признался нормандец. – Я ее зову – Аннет. Она добрая. Нынче, увы, к замку подалась.
– Нынче все маркитанты у замка, – датчанин глубокомысленно покивал и велел слуге подбросить в костер хворосту. – Там место хлебное.
– Вот и я о том…
Они уже собирались разойтись да улечься почивать, но тут как раз вернулся слуга, Карл. Принес из замка разрисованный щит.
– А ну-ка, покажи-ка! Покажи! Поглядим, – бросив кости, сразу же заинтересовались рыцари.
– Я тут задержался… ждал, пока краска высохнет, – разворачивая рогожку, пояснил слуга. – Пришлось пирогов купить. На полпфеннига!
Датчанин ахнул:
– На полпфеннига пирогов?! Брюхо не лопнуло? Ой… а это еще что такое? Х-ха!
Глянув на щит, славный рыцарь Хайнс схватился за живот и согнулся в приступе самого жуткого хохота. То же самое тут же случилось и с англичанином Монси. Теперь хохотали оба!
Подозревая неладное, шевалье де Сен-Клер глянул на шит… и схватил слугу за ухо:
– Это что такое? Это что такое, я тебя спрашиваю, чертов плут?
– Ну… вы же сами сказали, господин… уй… – кривясь от боли, мальчишка попытался вывернуться, да не тут-то было!
– Я попросил тебя запомнить, что сказать художнику, – закипая, зловеще промолвил Анри. – Ты, верно, забыл? А ну-ка, повтори!
– Ничего я не забыл, – Карл обиженно сверкнул глазами. – Так и сказал, как вы, господин, просили. Передал слово в слово, в точности. Все поле щита разделить на четыре части. В двух изобразить ваш родовой герб – серебряная голова на лазоревом поле, и в двух – герб Нормандии, на червленом поле два золотых льва.
– Это, по-твоему, львы, прохвост?! Это какие-то облезлые кошки! А голова? Почему она белая?
– Ну, наверное, серебряной краски не было. Вы ведь сами просили быстрей.
– А что же этот художник? Он что же, не знает, что нельзя накладывать финифть на финифть, а металл на металл? Серебро – металл, а белое – это финифть. И лазоревое поле – финифть тоже. О, Пресвятая Дева, о святой Денн! Да видели ли вы когда-нибудь столь безмозглого дурня? Вот тебе, вот, получай!
В ярости молодой рыцарь принялся награждать слугу увесистыми тумаками.
– Вот тебе, вот! Да ты к художнику ли ходил?
– К богомазу, – признался-таки слуга. – Но он тоже мастер. Из Менска.
– Из Менска! – передразнил англичанин. – Откуда в Менске знать о металлах и финифтях? Ну и слуга у тебя, Генри. Я б его точно убил.
Наступившая ночь тоже не принесла славному нормандскому рыцарю никакого покоя. Поначалу рядом с шалашиком, у костра, скулил служка – пришлось бросить в него башмаком. Потом где-то невдалеке послышались истошные женские вопли. Верно, кто-то кого-то бил… но зачем же ночью-то? Что, дня мало?
Вне себя от гнева, нормандец прицепил к поясу меч и решительно направился к источнику воплей… оказавшемуся намного дальше, нежели он почему то думал. На самой окраине лагеря, на берегу небольшого лесного озерка, росла старая осина, к стволу которой была привязана женщина. Руки ее были стянуты ременной петлей и задраны вверх. Икры ног тоже стягивали путы, наложенные прямо поверх длинной юбки или подола платья. Женщина – точнее, медноволосая молодая дева, была оголена до пояса. Рядом с ней стоял дюжий орденский брат в длинной белой рясе с изображением большого черного креста и старательно охаживал несчастную плетью! Да еще как охаживал! С каким неистовым старанием и самой настоящей любовью. Поистине так. Вот только любовь эта, скорей, относилась к процессу битья, нежели к стонущей девушке. Кровавые полосы одна за другой вспыхивали на спине несчастной, бедняжка кричала от боли и старалась вырваться – да только тщетно. Рядом горел костер, в небе ярко светил золотой месяц.
Внезапно опустив плеть, крестоносец подошел к девчонке поближе и резко ударил в скулу. Странный вышел удар – бил-то он сзади, девушка, на свою беду, лишь повернула лицо.
– Будешь так орать – выдавлю тебе глаза, – негромко предупредил рыцарь. – Хочешь?
Дева взмолилась, забилась в рыданиях, из больших, серых глаз ее потекли слезы:
– Пожалуйста, не надо. Я вам ничего не сделала…
– Ты – мерзкая языческая тварь!
– Я… я приняла крещение… вы знаете, святой брат…
– Сам дьявол тебе брат! А от твоего крещения самого Бога тошнит. А ну-ка…
Крестоносец вновь поднял плеть, но молодой шевалье, подскочив, перехватил его руку:
– Негоже для благородного рыцаря столь неучтиво обращаться с дамой!
– Она не дама… Постой! А ты кто такой?