Оборотный город. Трилогия (СИ)
— Все вы одинаковы, что на земле, что под землёй, продыхнуть не даёте! Моя она, моя, моя!
— А вот это была последняя капля. — Я подставил здоровяку подножку и, рывком прыгнув на шею, нацелил лезвие бебута прямо в жирное горло. — Ваша роковая ошибка в том, что Катеньку я никому тронуть не позволю! Если умеете молиться, то сейчас самое время!
— Ка… какую Катеньку? — еле слышно просипел мясник.
— Хозяйку вашу. Ту самую, которую вы сегодня у меня на глазах едва не загрызли, перекинувшись в гиену, — сквозь зубы пояснил я. Клинок дрогнул и…
— Чё-то мы подумали тут, зря ты его жмёшь, хорунжий, — на два голоса раздалось за моей спиной. — Павлуша, он, конечно, сволота культурная и гад, каких поискать, однако же перекидываться не умеет. Даже простую личину надеть и то не могёт…
— Но он мне сам во всём признался!
— Мы б тоже призналися при таком-то гуманном допросе, — честно откликнулся Моня, а Шлёма логично предложил:
— Давай я тут улики всякие поищу, а ты покуда его на прицеле держи. Рванётся за границу в бега — стреляй серебром в спину! Небось не промажешь…
Я встал, сунул бебут в ножны и навёл пистолет на всё ещё лежащего мясника. Тот, тихо рыча, бился лысой головой об пол…
Два дружка-кровососа бодренько обыскивали лавку, совали везде носы, подняли всё вверх дном, но ни одного отрезанного мизинца не обнаружили. Я давно притерпелся к запаху, в упор не видел, чьё мясо продаётся в лавке, и думал лишь об одном: пусть они найдут хоть что-то, что позволит мне пристрелить этого типа.
Было кристально ясно — пришить ему участие во всех вышеописанных преступлениях не удастся. Если даже упыри убеждены, что он не умеет перекидываться в зверя, то все обвинения трещат по швам. Одними подозрениями отца Григория ничего не докажешь, а Катю вряд ли обрадует, если я накажу невиновного. Тем паче что истинный злодей, уйдя от расправы, затаится, выждет время и нанесёт удар исподтишка…
— Есть! Нашёл! — неожиданно заорал Шлёма, копаясь в самом дальнем углу.
Павлуша взвыл и стал передо мной на колени:
— Нате, стреляйте! А тока моя она, делиться не буду и съесть не дам! Моя курочка-а-а…
Действительно, в руках упыря покачивалась плетёная клетка с самой обычной курицей, маленькой, тощей, полуоперившейся, фактически ещё цыплёнком. Я почувствовал, как едет ум за разум. И из-за этого столько шума, криков, бросаний на меня с ножом, безобразной драки… Из-за какой-то курицы?!
— Давно свою хохлатку мечтал завести, — всхлипывая, пустился объяснять здоровяк. — Нельзя ж без домашнего животного, а я один, ни семьи, ни друзей… Думал, вот хоть какое, а утешение. В город птицу не пронесёшь, узнают, что у меня живое мясо, — на щепки лавку разнесут! Тайно провёз, в тележке старой, трупняками кладбищенскими завалил, бес и не заметил, а тут вы…
— Верни ему курицу, — тихо попросил я.
Павлуша обхватил плетёнку руками, прижал к рыхлой груди и уселся к нам спиной.
Наверное, мне следовало бы извиниться, но, честно говоря, не хотелось ни капли. Нанесённые мною увечья никоим образом мясника не обессилили, жир не кровь, зарастёт мгновенно, а у нас, по сути, остался всего один подозреваемый…
— Где тут у вас аптека?
Из лавки вышли молча. То есть Моня и Шлёма о чём-то своем шептались втихомолочку, но я в их разговоры не лез. По идее, конечно, мёртвого чумчару могли пронести и в мешке якобы с «мукой», и завёрнутым в татарские ковры, и ещё десятком контрабандных способов, но та самая мысль, которая стучалась мне в голову с самого начала, постепенно оформилась и властно заговорила во весь голос…
Отрезанный мизинец! Кто, чем и зачем мог это сделать? Отцу Григорию оно и на дух не надо, он шашлычник, ему мякоть неси, а пальцы он грызть и с голодухи не станет — гордый, дитя гор!
Павлуша мог оттяпать мизинец мясницким тесаком, но он не владеет искусством перевоплощения. Ведь большинство здешних жителей, как я уже упоминал, носили личины, и я видел это дело насквозь. Но тот страшный зверь был реален! Никаких личин! Просто здоровущая гиена с полной пастью страшных зубов и невероятной прыгучестью. То есть мы имеем дело с вольным оборотнем, тем, кто может перекидываться в любую минуту по собственной злобной воле…
— Слышь, Иловайский! А чего нам надо-то в аптеке?
— Аптекаря.
— Его знаем. Анатоль Францевич, тихий дядька, безотказный, всё книжками оккультными балуется. Ну и помогает вроде, кому яду налить, кому серебряную пулю вытащить, кому кость берцовую из горла извлечь, мало ли…
— Значит, скальпелем пользоваться умеет? — сам для себя отметил я. Упырям слово было незнакомо, но они предпочли кивнуть. После чего на нас опять было произведено несанкционированное нападение. В смысле того, что Хозяйка наверняка предупредила всех, что я под её защитой, и ни один мало-мальски разумный вампир или колдун против её слова не пойдёт. Эти были совсем не умные, эти пошли…
* * *— Что, казачок, не ожидал и тут бабушку встретить? — Нам перегородила дорогу слаженная бригада разнообразной нечисти под руководством неутомимой сельской красавицы. В нашу сторону наставили вилы, ножи, лопаты, мотыги, ножницы, пилочки для ногтей, серпы, а использованные деревянные грабли вообще демонстративно бросили под ноги…
— Сдавайтесь, вас трое, а нас десять! И все проголодамшись!
— Упырей отпустите, их ведь наверняка жрать не будете? — уточнил я, потому что драться в такой ситуации глупо, я один стольких бесов с вурдалаками не заваляю, а на Моню и Шлёму надежды мало. — Вы идите, ребята, я догоню. Я быстро…
— Чего? Куда? От мы тя прям щас сожрём, будет тебе «быстро»… Обещает он ещё, охальник!
Я проигнорировал бабку Фросю и, дождавшись, пока мои упыри отойдут подальше, откровенно спросил:
— Как делить будете? Я один, а вас вон сколько. Договорились хоть кому что?
— Дык чё ж, выбрать можно? — не поверил кто-то.
— Ну да, — пожал плечами я. — Кому руку, кому ногу, кому грудинку, кому ягодицу, кому печень, кому голень со шкуркой, кому так, косточки обсосать. Только нормально договоритесь, без драки, не как в прошлый раз…
— Вообще-то дело говорит казачок, — вынужденно признала старуха, тряхнув косой до пояса. — Тока не разберу, в чём подвох…
Нечисть сгрудилась в кучку, торопливо ударившись в дебаты. Проблема усугублялась тем, что на мои филейные части разом облизывались аж восемь из десяти, на плечи шесть, а на бёдра все девять! Понятно, что просто кости не хотел брать никто, а как честно поделить одного казака на десять ртов, никто и близко не представлял. Сию математику решить можно было только одним известным способом — дракой! Бабку Фросю отпинали первой…
— Ладно, ладно, не буду мешать. Схожу пока в аптеку, проконсультируюсь насчёт пропорции головной боли поутру в отношении выпитого с вечера. Вы, как определитесь, скажите мне. А ещё лучше составьте списочек, бумага всё стерпит, потому её и в сортир берут… Дерзайте!
Моня и Шлёма далеко не ушли, ждали меня на перекрёстке. Они уже попривыкли к тому, что если я где задерживаюсь поговорить с народом, так там все дебаты заканчиваются мордобитием, и особо не удивлялись. Ну разве что патологической доверчивости собственных сограждан…
— Вона на углу, у стены крепостной, аптекарский домик притулился.
Я посмотрел в указанном направлении и присвистнул: если откинуть личину, то под видом скромного особнячка в итальянском стиле стояло крепко сбитое одноэтажное здание, более напоминавшее бункер, с одним окном и надёжной дверью под козырьком. Над ней висел странный символ — змея, обвившаяся вокруг чаши. Уж не знаю, что конкретно подразумевалось там ей налито, но чувствовалось, что гадина была пьянота ещё та…
— Отлично, вот и зайдём в рюмочную. — Ступив на порог, я поднял руку постучать и замер. На дверном косяке зацепился за щепку маленький комочек серой шерсти. — А вот это уже прямая улика!
Упыри уставились на меня, потом на шерстинку в моей руке и снова на меня, уже с искренним восхищением и уважухой одновременно: