Оборотный город. Трилогия (СИ)
Я от души козырнул. И самому хотелось! Вот как не обрадоваться, когда тебя просят свершить давно лелеянное? Отец Григорий у нас натура сложная, утончённая, местами даже истерическая, ну как такому не набить морду, скажите на милость? О том, что по условиям жребия меня ждёт вовсе не сельская драка на кулаках, а кавказская резня на кинжалах вслепую, вспомнилось слишком поздно. На помост под визг и улюлюканье толпы, танцующей походкой в ритме абхазской лезгинки вспорхнул на носочках нечистый батюшка. Чёрная черкеска облегала его поджарую фигуру, выгодно подчёркивая наличие талии, папаха скрывала безумство глаз, а в руках играли два узколезвенных чеченских кинжала с маленькой рукоятью.
— Нэ бойся, генацвале, я тебя очень быстро зарэжу, и всё! — улыбчиво пообещал он.
— А если я против?
— Ва-ах… против кунака пойдёшь?! Позволишь, чтоб я на глазах сваей женщины проиграл, да? Нэхарашо… ай как нэхарашо будет. Стыдно тебе будет, э…
— Да ты и так первый, — напомнил я. — С Павлушечкой и Вдовцом договорённость достигнута. Смысл теперь-то турнирные копья ломать?
— Теперь особый смысл эсть, генацвале! Как ты не панимаешь, а? Ты мясника победил, кабатчика одолел, если теперь я тебя легко зарэжу, знаешь как она меня уважать будет?! Э-э, тебе нэ понять… Женская душа — тайна, она силу любит, да!
А и пёс с тобой, подумал я, принимая из его рук холодный кинжал.
— Иловайский, даже не думай… — грозно предупредил памятник, но народ отреагировал иначе, горой встав на мою защиту.
— Совесть поимей, матушка! Хучь в праздник-то не будь сук… собакой на сене! Дай хорунжему себя показать! То исть он уже показал, но нам, бабам, мало! То исть оно вроде и не мало, но мало по времени. Нехай исчё разок покажет, у меня кума за линейкой бегала…
— Пущай режутся за-ради прекрасной дамы! Мы б, может, тоже порезались, если б рожу её не знали. Покажись народу, бабка Фрося! О, видали? Не, уж пущай лучше они двое из-за энтого вымени коровьего режутся…
Павлушечка и Вдовец, заслышав такие речи, быстренько метнулись в народ ловить грубияна, но не особенно преуспели. Оборотный город хорош уже тем, что здесь каждый вправе высказать своё мнение, хоть одобрительное, хоть нелицеприятное. А уйма узких переулочков с развалинами, подземельями, лабиринтами и тупичками гарантировали болтуну и смутьяну нехилый шанс улизнуть.
Прекрасно понимая, что никого они не догонят, и, более того, втайне вполне разделяя все здравые мысли высказавшегося, я безропотно позволил подошедшему бесу завязать мне глаза траурной чёрной лентой. Тот же рогатый малыш завязал глаза и отцу Григорию, стопроцентно оставив внизу узкую щель для подсматривания. Что делать, для бесов я давно персона нон грата, а батюшка им в чёрной церкви грехи отпускает. Ясен пень, на чьей они стороне. Прозвучал призыв к тишине, и началось…
— Илюшенька, — дрогнувшим Катенькиным голоском всхлипнул памятник, — может, не надо уже, а? Найду я тебе твою мармазетку Маргариту и даже материться при ней не буду.
Я пожал плечами. В принципе было б и неплохо, да только поздно. Куда мне сейчас уйти, кто отпустит? Тем более что с двумя женихами я уже договорился, а третьего только могила образумит. Под яростный вой толпы нас поставили на помосте спина к спине.
— До первой крови, — перекрикивая народ, напомнил один из судей. Нас развели на три шага в стороны.
— А теперь оборачивайтесь и деритесь!
На какую-то долю секунды я замешкался и тут же был бешено атакован грузинским батюшкой. Как увернулся от его кинжала, ума не приложу. Подсматривать не смел, но и быть зарезанным, как беззащитная овца, тоже радости мало. Толпа притихла настолько, что мне были слышны вкрадчивые шаги отца Григория, осторожно скользящего ко мне по чуть поскрипывающему помосту, и даже свист его кинжала, когда он демонстративно пластал воздух в двух шагах от меня, играя, словно кошка с мышью.
— Сорок пять минут, — ни к селу ни к городу объявил памятник, и я, не задумываясь, отмахнулся кинжалом влево. Звякнула сталь клинков.
— Без двадцати, — поправила Катенька.
Так вот тут в чём соль, едва не вскрикнул я, легко отстраняя коварный удар слева внизу. О том, что вслед надо, упав на колено, махнуть на пятьдесят пять, догадался уже сам, и мгновением позже обалдевший грузин-священник-кровосос ощупывал чистенький разрез правых газырей.
— Шайтан-казак! Зачем так сделал? Черкеска почти новый, малоношеный, я его шесть лэт назад под Тбилиси из свежей могилы выкопал. Теперь зашивать буду, да?!
Он кинулся на меня, исполненный праведной, с его точки зрения, обиды, но мне теперь было всё по барабану!
— Пять минут. Половина. Десять минут. Без четверти. Двадцать две, — ни на секунду не запинаясь, бубнил памятник, и смысл этих таинственных чисел был моим спасительным кругом в бешеном водовороте сияющей стали обоюдоострых кинжалов. Один раз Катя почти фатально ошиблась или просто не успела за скоростью удара, когда «шесть минут» одним поворотом кисти превратились в «без пяти» и я щекой почуял холод лезвия. Но тут же свободной рукой поймал запястье отца Григория, вывернул на себя и, заворачивая его руку за спину, быстро обезоружил горячего горца.
— Крови! Крови! — забушевала толпа.
Что ж, я осторожненько кольнул нечистого батюшку в ягодицу и поднял над его головой кинжал с одной-единственной красной капелькой.
— До первой крови, — важно подтвердили судьи. — Жеребьёвщик выиграл. Пусть скажет слово.
Я с наслаждением сорвал с глаз мокрую повязку и громко прокричал:
— Отец Григорий, Вдовец, Павлушечка!
— А я, может, иначе хочу, — кокетливо повела плечиком бабка Фрося, но мне было уже не до её капризов.
— Решение окончательное, обжалованию не подлежит. Если кого что не устраивает, ищите себе другого жеребьёвщика.
— А ты куда, казаче? — прогудел мясник Павлушечка, когда я, не прощаясь, спрыгнул с помоста.
— А у меня ещё своя служба есть. Девицу найти надобно.
— В Оборотном-с и девицу? — не поверил Вдовец, мягко вклиниваясь в разговор. — Нет у нас таких-с. Разве старые девы какие, но и те… так же невинны-с, как королева английская Елизавета.
— Тут дело в ином, — начал было я и осёкся, уж слишком плотоядно-внимательными выглядели лица мясника и кабатчика. Да и вообще, орать на весь город, что где-то здесь, скорее всего, прячут живую девушку, дочь губернатора Воронцова, чревато самыми непредсказуемыми последствиями…
Хотя с чего врать, наоборот, вполне предсказуемыми! Тут весь город празднично с катушек сорвёт, и поиск Маргариты Афанасьевны займёт от силы полчаса, а её торжественное поедание и того меньше. Мне в лучшем случае выделят аккуратно обсосанный бантик, вернуть как сувенир безутешному отцу. Нет уж, такие вещи надо делать без привлечения общественности. В крайнем случае привлечь двоих. Они ведь хотели, чтоб я их представил дяде? Представлю, будьте уверены. А пока…
— Где у нас тут Моня и Шлёма?
Вопрос повис в тишине. Обиженный отец Григорий, не глядя на меня, тайком тискал за коленку довольно повизгивающую бабку Фросю. Павлушечка всё ещё напряжённо ждал новых откровений об «утерянной девице», а Вдовец тихо пил. Вот чего б о нём отродясь не подумал! Неужели кабатчик хоть раз в году, не стыдясь, позволяет себе на публике глушить беленькую, не закусывая? Я попробовал даже подмигнуть ему, щёлкнув себя ногтем по кадыку, но Вдовец принципиально отвернулся.
— Иловайский, зайди ко мне. Поговорить надо, — вовремя вернул меня к реальности глухой голос из памятника.
Я быстро огляделся по сторонам. Поехать на девке Ефросинье не удастся, она теперь, образно выражаясь, под другим седоком ходит. Из молоденьких ведьм никто не горел желанием одолжить мне помело, а у старых гарпий я б его и за деньги в руки не взял — они ж на нём голышом ездят, потом руки не отмоешь. Мясник-патологоанатом, правильно истолковав мой скучающий взгляд, быстро смешался с праздничной толпою, так что волей-неволей, а пришлось идти пешком.