За решеткой (ЛП)

Взгляд Бишопа пронизывал меня, пока он подхватил что-то с пола и поднял, позволяя вещи свисать с его огромного кулака. Это был его комбинезон.
Хавьер отпер люк и открыл его, когда Бишоп пересек небольшое расстояние до двери. Пока он проталкивал туда материал, его внимание не отрывалось от моего лица. Я не отступлю. Я не дам ему ответа и не покажу, что он меня запугал. Несомненно, он этого и хотел. Заставить меня сомневаться в себе или внушить страх.
Я не сдавал позиций.
Хавьер схватил комбинезон, и пока он осматривал его, я продолжал следить за Бишопом, который отступил к центру камеры. Он закинул длинные руки за голову и стянул свою потрепанную белую футболку, бросив ее на кровать рядом с книгой. Затем он снял черные спортивные штаны и бросил их в ту же кучу. В последнюю очередь он снял нижнее белье.
Он стоял голышом, устрашающая обсидиановая статуя посреди камеры.
Все то время, что я работал тюремным надзирателем, нагота меня не смущала. Раздевать заключенных для обыска — это распространенная практика. Менее распространенная в Ай-Макс, но все равно не неслыханная. Это часть работы. Рутина. Нечто бесстрастное. Если работаешь в тюрьме, значит, ты как врач или медсестра время от времени видишь голые тела. И если видел одно, то как будто видел их всех. У них бывали разные размеры, формы и цвета. Но голый мужчина по сути — это голый мужчина. Ничего такого.
Бишоп не был просто голым мужчиной.
Мой язык прилип к небу, и я не мог больше выдерживать его взгляд, хотя ранее мысленно отчитал себя. Это уже слишком. Бишоп был высоким и подтянутым, очертания его тела напоминали, что он использовал ту штангу в комнате досуга и наверняка несколько раз за день опускался на пол, выполняя по сто с лишним отжиманий и качая пресс.
Его кожа была подтянутой и гладкой как сатин. На внутренней стороне левого предплечья виднелись следы шрама, но он был старым и побледнел с годами. Он был почти невидимым. Не считая черных волос в паху вокруг гениталий, его тело было лишено волосяного покрова. Темная карта совершенства, которую мои глаза непроизвольно изучали.
Невозможно было не заметить внушительный член Бишопа, который был длинным и толстым, вяло свисая между его бедер. Когда после этого затянувшегося и непрофессионального осмотра я поднял взгляд и отвел его в сторону, тепло прилило к моим щекам. Я переступил с ноги на ногу и сжал в кулаках ткань своих брюк, стараясь взять себя в руки.
— Руки вверх. Широко разведи пальцы, — прокаркал я, стараясь скрыть то, что меня выбило из колеи. — Медленно повернись по кругу.
Я чувствовал на себе жар взгляда Бишопа, пока он поворачивался и оказался лицом к стене. Мое сердце чуточку успокоилось, когда эти темные глаза больше не впивались в мою душу. Без дополнительной просьбы Бишоп продолжил процедуру досмотра, позволяя нам взглянуть на все части его огромного тела.
Когда он снова повернулся лицом, та нервозность вернулась. Я не отвернулся только потому, что такое не дозволялось. Мы убедились, что во рту у него ничего нет, затем Хавьер передал его комбинезон. Бишоп оделся, и пришла пора выпустить его.
Я снял наручники со своего пояса.
— Повернись и встань спиной к двери. Просунь руки в окошко.
Бишоп еще на долю секунды удерживал мой взгляд, затем подчинился. Как только его руки показались в окошке, я быстро застегнул наручники на его запястьях, но все равно заметил жар, исходивший от его кожи, и просто размер его пальцев и ладоней. Такие руки легко пересилят мужчину вроде меня, если я не буду осторожен, а пальцы достаточно длинны, чтобы обхватить хрупкую шею и без труда отнять жизнь.
Может, это уже случалось?
Я сглотнул ком в горле, когда Бишоп отошел обратно к центру камеры со скованными за спиной руками.
Худшее, что мог сделать тюремный надзиратель — это расслабиться или позволить воображению взять верх. Такого никогда не случалось прежде, и я оказался потрясен до такой степени, что едва ли мог это скрывать.
— Давай отпирай дверь, чтобы мы могли его выпустить, — сказал Хавьер.
  
Я выполнил все те шаги, что делали Хавьер и Мэйсон.
Бишоп вышел из камеры, пятясь, и мы прижали его лицом к стене. Он без проблем приподнял одну ногу, затем вторую, чтобы я надел ножные оковы.
Я взял его под правую руку, Хавьер под левую, и мы молча пошли к душевым. Всю дорогу я говорил себе не пугаться размером Бишопа. Я напоминал себе, что мы контролируем ситуацию, и преимущество на нашей стороне. Каждый шаг процедуры внедрен для нашей безопасности.
Ничего не случится. Но даже если случится, я обучен и подготовлен.
Всю дорогу я остро осознавал его вес и жар, исходивший от его тела, привносивший ко мне его уникальный запах. Все это время мое сердце бешено стучало.
Ничего не случилось.
Мы без проблем завели Бишопа в душевую кабинку, и как только люк снова оказался заперт, я встал и уставился на огромную стальную дверь в душевую кабинку. Я услышал, как внутри полилась вода, и увидел, как Бишоп снимает комбинезон. Я отошел, но как будто не мог заставить себя последовать за Хавьером, который уже ушел на несколько шагов вперед.
— Что такое, Миллер?
Я отбросил нервирующие ощущения и отвернулся от душевой. Нагнав Хавьера, я помедлил и обернулся.
— Что он сделал? За что его посадили сюда?
По большей части надзиратели не утруждали себя знаниями о том, за что этих мужчин посадили за решетку. Нам не вручали досье о преступлениях этих мужчин, потому что это не имело значения. Мы не присяжные и не судьи. Нам надо было знать одно — что они опасны, и надо быть осторожными.
Хавьер вскинул бровь и проследил за моим взглядом.
— Без понятия, если честно. Я не утруждался копать под него. Некоторые парни делятся своими историями, если спросишь, но не Бишоп. Он редко с кем-то говорит. В основном только с его бабушкой, когда она его навещает.
Я тоже раньше никогда не интересовался преступлениями своих подопечных. Мне никогда не было любопытно, и я всегда верил, что меньше знаешь, крепче спишь. Правда вызывала кошмары. Если у кого-то возникал интерес, то выяснить причину их ареста было довольно просто. Часто заключенные любили рассказывать свои истории вместе с тем, как их ошибочно осудили.
Они всегда были невиновными.
Если их послушать, то можно заподозрить, что наша система правосудия совершенно сломана с таким-то количеством ошибок.
— Все хорошо? — Хавьер уловил мою встревоженность.
Я расправил плечи и выпрямился, изо всех сил стараясь сбросить странные ощущения, вызванные присутствием Бишопа.
— Ага. Я в норме. Просто он... производит странное впечатление, понимаешь? Я не знаю, как это описать.
Хавьер усмехнулся и хлопнул меня по плечу.
— Таков этот Бишоп. Его молчание действует на нервы. Это в какой-то момент случалось со всеми нами. Думаю, ему нравится заставлять всех нервничать. Ты привыкнешь. Говорю тебе, этот мужчина никогда не озвучивал угроз и не пытался нападать на надзирателей за все то время, что он здесь провел. Неприятности у него бывают только тогда, когда он отказывается подчиняться с вещами вроде рисунков на стенах или не уходит из комнаты посещений после визита его бабушки, и то такое случалось всего раз.
Я переварил это и попытался увязать с образом мужчины, которого я проводил в душевые.
— Давно он здесь сидит?
Хавьер присвистнул и покачал головой.
— Не знаю. Могу сказать, что больше десяти лет, поскольку он был здесь дольше, чем я, но я не знаю, насколько именно дольше.
Больше десяти лет — это само по себе целая жизнь. Мне хотелось задать вопросы вроде «Сколько ему лет?», «Как он ведет себя с бабушкой?», «Кто-нибудь еще навещает его?», «Он на всех так смотрит своими темными глазами, или только на новеньких, или только на меня одного?».
Но я знал, что не стоит лезть. Бишоп — всего лишь еще один заключенный. Он Б21. Чем больше я знаю, чем хуже мне будет. Лучше не будить спящую собаку и не беспокоиться из-за мужчины, чья манера держаться выбила меня из колеи впервые за всю мою карьеру. А в Ай-Максе я видел весьма жутких и откровенно ужасающих индивидов.