За решеткой (ЛП)

Я собирался открыть рот и сказать что-нибудь — да что угодно — но тут Хавьер заговорил.
— Ну, это несколько сужает круг претендентов, но я уверен, что она справится.
Не сомневаясь, что неправильно расслышал, я поднял подбородок и увидел усмешку на его лице.
— Что? — спросил Хавьер. — Раз мы на юге, ты решил, что все тут гомофобные придурки?
— Меня бы это не удивило.
— Я не такой. Но на твоем месте я бы не стал хвастаться этим на работе. В то место нанимают настоящих кусков дерьма. Их отношение к гомосексуальности оставляет желать лучшего, и это я говорю о других надзирателях. А если прознают ребята за решетками...
Я быстро замотал головой.
— Нет! Нет, я не собирался сообщать кому-либо там. Никогда. Неподходящее место. Плавали, знаем, и даже шрамы на память остались.
Взгляд Хавьера скользнул к моему боку и шраму, спрятанному под футболкой. Я инстинктивно потянулся к старой ране. Откуда он узнал об ее существовании?
— Вот что случилось? — когда я вопросительно вскинул бровь, он добавил: — Я видел, когда только пришел, и ты красил.
Точно, я был без футболки.
— Да, — я потер то место, хотя оно уже не болело. Привычка. Отголоски боли жили только в моей голове и тревожили меня без предупреждения. Я пошел проверить котлеты, держась спиной к Хавьеру. — В Ай-Максе на меня напали три заключенных. Набросились на меня разом. Я угодил в больницу, перенес операцию. Кто-то умудрился достать выкидной нож и пырнул меня. Задели почку. Доктор сказал, что мне еще повезло так легко отделаться.
— И это потому, что они узнали, что ты гей?
Я кивнул, двигая котлеты на гриле — просто чтобы заняться чем-то, а не потому, что их надо было подвигать.
— Несколько моих коллег знали. Мы были друзьями, так что ничего страшного. Я доверял им. Я заявил о своей ориентации в колледже, так что не особо скрывал. Но стоило лишь одному неподходящему человеку подслушать один разговор, и начались гонения. Сначала это были редкие реплики среди коллег. Грубые фразы. Обзывательства. Я не обращал внимания. Нельзя позволять, чтобы такое тебя задевало. Но скоро новости добрались и до заключенных. Когда среди них пошли шепотки, я знал, что у меня проблемы.
— Черт.
— Короче говоря, после месяца постоянных проблем я однажды работал во дворе. Я и еще несколько надзирателей. Пора было заходить обратно, мы собрали последних заключенных, подогнали отбившихся и завели внутрь. Моей обязанностью в тот день было провести последнюю проверку, и поскольку их еще заводили внутрь и пересчитывали, мы еще не знали, что трое парней отсутствовали. Такое случалось и раньше. Они иногда прятались на поле и думали, что смогут нас подкараулить. Это никогда ни к чему не приводило.
Я продолжал.
— Так вот, пока я обходил территорию двора, они выскочили из ниоткуда и повалили меня. Застали врасплох. У меня не было времени отреагировать. Они все хорошо спланировали, потому что надзиратели, с которыми я был в команде, находились за дверьми и пересчитывали заключенных. Они не видели случившегося, пока не стало слишком поздно. Это был один из тех сбоев в рутине, которые и не осознаешь, пока не случается что-то плохое. Я не должен был остаться один. Тем трем заключенным хватило времени, чтобы выбить из меня все дерьмо и дважды пырнуть меня ножом, и только потом их оттащили.
— Дважды?
Я повернул руку, показывая Хавьеру внутреннюю сторону, где среди темных волосков прятался длинный розовый шрам. Когда-то его удерживали шесть швов.
— Это рана от самообороны. Я заблокировал их первую попытку пырнуть меня, но не смог справиться с троими сразу. Все случилось так быстро, что я до сих пор толком не помню деталей. Я помню, что сопротивлялся, но они знатно поколотили меня, и я не мог собраться. Они... я помню, как они говорили весьма жестокие вещи о том, что я гей. Говорили, что убьют меня, потому что не желают видеть педиков на своей территории.
— Иисусе.
— Ага, — я покачал головой, пытаясь отбросить воспоминание. — Прости. Я ненавижу это слово. Мне даже не нравится повторять его. Так вот, какое-то время я пролежал в больнице. Ножевые ранения, одно из которых требовало операции, трещина в скуле, два подбитых глаза, сломанный нос, швы на губах, побитые ребра. Список травм был знатный. Какое-то время травмы удерживали меня в постели. Когда я смог вернуться к работе, начальник тюрьмы вызвал меня в офис и предложил перевестись. «Небезопасные условия работы», так он выразился. Его моя ориентация не смущала, но он боялся за мою жизнь и не мог обещать, что на меня не нападут снова. Сколько бы мер безопасности ни было введено...
  
— Может случиться что угодно, — закончил Хавьер. — Да, я такое видел. Как бы надежно ни были изолированы наши ребята в карцере, они славятся тем, что нападают на нас при возможности. А колония общего режима в этом плане еще хуже. Им дается больше свободы. Эти мудаки опасны.
— Да, и именно там я работал в Ай-Максе. В общем режиме.
— Поэтому ты согласился на перевод.
— Ага.
— Но почему в Техас? Должно же было найтись что-то поближе к дому.
— Нашлось, но инцидент на работе разворошил и другие сложности. Еще до ранения у меня имелись затяжные проблемы с бывшим. Иронично, но он ненавидел мою работу и говорил, что это слишком опасно. Хотел, чтобы я уволился. Я расстался с ним, но на протяжении нескольких месяцев он внезапно заявлялся и пытался убедить меня, что мы сможем все наладить. Все хорошо стихло. Я думал, что до него наконец-то дошло. Спустя восемь месяцев после расставания телефонные звонки и внезапные визиты почти сошли на нет.
— Затем он услышал о случившемся в тюрьме, и все началось сначала. Только в десять раз хуже. Каждый день он торчал в моей палате и ныл о моей работе и о том, как он предупреждал, что такое случится. Он любил меня, и может, вот теперь я его послушаю. В любом случае, я не мог оставаться там и опять иметь с ним дело. Так что когда начальник тюрьмы дал мне список мест, куда можно перевестись, я выбрал самое дальнее от дома. Мне было плевать, что это работа в отсеке для смертников. Мне надо было убраться подальше от людей, которые меня знали.
Я поднес бутылку пива к губам и обнаружил, что уже допил, сам того не осознавая. Хавьер забрал у меня пустую бутылку и всучил мне обратно лопаточку для котлет, потому что я в какой-то момент выпустил ее.
— Думаю, надо еще по пивку. Проверь котлеты, пока не сгорели, а я принесу нам по бутылке.
Котлеты были уже готовы. Я переложил их на тарелку и поставил на стол вместе с остальным ужином. Когда Хавьер вернулся, мы наложили еды себе на тарелки и уселись на садовые стулья, чтобы поесть. Мы долго наслаждались едой в тишине. Я не хотел вываливать все свое прошлое на Хавьера в первый же вечер общения вне работы; это само слетело с языка.
Хавьер доел свой бургер и отставил тарелку в сторону, затем поднял бутылку пива.
— За новые начала. Добро пожаловать в Техас, в Полански и в отсек смертников. Я постараюсь сдержать Мелани, пока ты не освоишься. Похоже, свидание вслепую — это последнее, что тебе сейчас нужно.
Я усмехнулся и чокнулся с ним бутылкой.
— Спасибо. Пожалуй, ты прав.
Следующие несколько часов мы потягивали пиво и беседовали, пока солнце садилось, а температура опускалась до терпимой. Мы обсуждали спорт — Хавьер пытался убедить меня, что переезд в Техас автоматически делал меня фанатом «Ковбоев», нравится мне это или нет. Мы поговорили о различиях жизни на севере и юге. Мы говорили о музыке, сериалах, фильма, книгах и будущих планах Хавьера с его девушкой. Мы также немного затронули тему семьи, но в итоге перешли на обсуждение работы, поскольку это было общей темой для нас обоих.
— Ты уже работал с Эзрой? — спросил Хавьер, сняв солнцезащитные очки и положив их в стороне. Солнце почти село, и они больше не были нужны.
— На этой неделе. Мы вместе сопровождали.
— И? — Хавьер выгнул бровь.
Я усмехнулся.
— Это вопрос с подвохом?