Извращённая любовь (ЛП)

И пока минуты-часы перетекали одна в другую, я потеряла себя в нем. В нас.
В сладком, грязном, развратном забвении
  
Глава 25
 
Ава
Мои друзья неоднозначно отреагировали на наш с Алексом новый статус отношений. Джулс была в восторге, утверждая, что знала, что Алекс неравнодушен ко мне, и требовала рассказать, каков он в постели. Я отказалась отвечать, но покраснела до пунцового цвета, и это сказало ей все, что она хотела знать. Думаю, Джулс умерла бы от разочарования, если бы навыки Алекса в спальне не оправдали надежды на его разрушительную внешность и устрашающее присутствие. К счастью для меня, они оправдались.
Стелла, тем временем, волновалась. Радовалась за меня, но волновалась. Она предупредила меня, чтобы я не торопился и не падал слишком сильно и слишком быстро. У меня не хватало духу сказать ей, что поезд давно ушел со станции. Может быть, не "слишком быстро", поскольку Алекс Волков украл мое сердце, постепенно, в течение многих лет, еще до того, как я подумала, что он мне нравится, но "слишком сильно?". Сердце, встречай свободное падение.
Бриджит была нейтральна. Я полагала, что принцессы по своей природе более дипломатичны, поэтому она не сказала ничего, кроме того, что если я счастлива, то и она счастлива.
Призрак Джоша маячил на заднем плане, и я вела себя так нервно во время нашего последнего разговора, что он потребовал узнать, в чем дело. Я сказала ему, что у меня месячные, и он заткнулся. Менструация — это отстой, но она была полезным оружием для того, чтобы отбиваться от вопросов мужчин.
Однако сегодня у меня на уме был другой член семьи.
Я помахала на прощание Бриджит и Буту, которые отвезли меня в дом отца — полтора часа езды от Хейзелбурга — чтобы мне не пришлось ехать на поезде или автобусе, и отперла входную дверь. В доме пахло сосновым освежителем воздуха, и мои кроссовки скрипели по полированному полу, пока я искала отца.
Во вторник у него был день рождения. Поскольку в этот день у меня были занятия, работа и фотосессия, я решила удивить его сегодня его любимым тортом от Crumble & Bake.
Я услышала звуки, доносящиеся из комнаты, и, войдя в нее, обнаружила, что отец перебирает бумаги за столом в углу.
— Привет, папа. — Я сняла ремень сумки с плеча и позволила кожаной сумке упасть на землю.
Он поднял взгляд, на его лице было написано удивление, когда он увидел, что я стою там.
— Ава. Я не знал, что ты приедешь домой в эти выходные.
Майкл Чен не был особо красивым мужчиной, но я всегда считала его красивым, как все маленькие девочки считают красивыми своих отцов. Черные волосы с сединой на висках, широкие плечи, щетина на подбородке. На нем была полосатая рубашка-поло и джинсы — его повседневная одежда, а на переносице покоилась пара очков в проволочной оправе.
— Нет. Ну, не на все выходные. — Я неловко улыбнулась. — Я хотела зайти и поздравить тебя с днем рождения. — Я поставила коробку с тортом на стол. — Мне жаль, что мы с Джошем не смогли быть здесь в твой настоящий день рождения, но я принесла твой любимый чизкейк из C&B.
— А. Спасибо. — Он уставился на коробку, но не прикоснулся к ней.
Я переместил свой вес с ноги на ногу, обеспокоена тишиной.
Мы никогда не умели разговаривать друг с другом. К счастью, у нас был Джош, который заполнял наши разговоры болтовней о медицинской школе, спорте и его последних приключениях, вызывающих адреналин. Прыжки с парашютом, банджи-джампинг, зиплайнинг — он делал все это.
Но теперь Джош был в Центральной Америке, и я поняла, как мало мы с отцом успели сказать друг другу. Когда в последний раз у нас был настоящий разговор один на один?
Наверное когда он усадил меня, четырнадцатилетнего ребенка, и объяснил, что случилось с моей матерью.
— Я не понимаю. — Мое лицо исказилось от замешательства. — Ты сказал мне, что мама умерла от болезни сердца.
Я не помнила маму. Я не помнила ничего до "Затмения", кроме кратких моментов, промелькнувших в моей памяти в непредсказуемое время — отрывок колыбельной, исполненной призрачным голосом, плеск воды, сопровождаемый криками и смехом, ожог ободранной коленки после падения с велосипеда. Отрывки прошлого, которые были слишком малы и фрагментарны, чтобы что-то значить.
 
Конечно, были и мои кошмары, но я старалась не думать о них, кроме как во время терапии, и то только потому, что мне приходилось это делать. Фиби, мой терапевт, считала, что избавление от кошмаров — это ключ к разгадке моих подавленных воспоминаний. Я не была таким квалифицированным психиатром, как она, но иногда мне хотелось огрызнуться, что лучше бы я не вспоминала. Мой мозг подавлял воспоминания не просто так, и нет ничего хорошего в том, чтобы высвободить эти ужасные пейзажи в настоящее.
Иной раз мне хотелось собственными руками выкопать эти воспоминания из своего извращенного сознания и открыть правду раз и навсегда.
Мой отец уперся руками в колени и наклонился вперед с интенсивностью, которая меня нервировала.
— Это не совсем правда, — прошептал он своим глубоким голосом. — Мы сказали тебе это, потому что не хотели тебя расстраивать, но мы с Фиби решили, что ты уже достаточно взрослая, чтобы знать правду.
Мой пульс заколотился в знак предупреждения. Он знал. Надвигалась буря, готовая пролить дождь на всю мою жизнь, какой я ее знала.
— В чем правда?
— Твоя мать умерла от передозировки. Однажды она… приняла слишком много таблеток, и ее сердце остановилось.
Забавно. Мое сердце тоже так сделало. Всего на один-два удара, но не настолько, чтобы убить меня. Не так, как оно убило мою маму.
Потому что "сердце остановилось" — это просто эвфемизм для "умер", а "принял слишком много таблеток" — это просто эвфемизм для "совершил самоубийство".
Моя нижняя губа дрожала. Я впилась ногтями в бедро, пока полумесяцы не отпечатались на моей плоти.
— Зачем ей это делать?
Почему она бросила нас с Джошем? Разве она не любила нас? Разве нас было недостаточно?
Родители должны быть рядом со своими детьми, но она выбрала легкий путь и ушла.
Я понимала, что это несправедливо, потому что я понятия не имела, через что ей пришлось пройти, но это только больше меня злило. У меня не только не было мамы, но и даже не было воспоминаний о ней. Это была не ее вина, но я все равно винила ее.
Если бы она была здесь, мы могли бы сделать новые воспоминания, и отсутствие старых не имело бы такого значения.
Мой отец провел рукой по лицу.
— Она не оставила письма. — Конечно, не оставила, с горечью подумал я. — я думаю, что она чувствовала себя… виноватой.
— Из-за чего?
Он вздрогнул.
— Из-за чего, папа? — Мой голос повысился. Мой пульс теперь грохотал так громко, что я почти не слышал его ответа.
Почти.
Но услышала, и когда я услышала его слова, почувствовала яд их правды, моя сердце сжалось само по себе.
— Из-за того, что случилось на озере, когда тебе было пять лет. Из-за того, что ты чуть не утонула. Из-за того, что толкнула тебя туда.
Я глубоко вдохнула, мои легкие жадно глотали кислород.
В тот день в моей спальне отец разрушил мой мир. Вот почему я была так счастлива, когда уехала в колледж. Я ненавидела воспоминания о том разговоре и о том, как его слова впитались в стены. Они шептались со мной каждый раз, когда я шла по коридорам, дразня меня, переиначивая мое прошлое в новые истины.
Твоя собственная мать не любила тебя. Твоя собственная мать пыталась убить тебя.
Я смахнула внезапные слезы и нацепила на лицо улыбку. Улыбка помогла мне пережить трудные времена. Я прочитала в интернете, что физический акт улыбки — даже если вы несчастны — может улучшить ваше настроение, заставляя мозг выделять гормоны, вызывающие счастье. Поэтому в подростковом возрасте я постоянно улыбалась, и люди, возможно, считали меня сумасшедшей, но это было лучше, чем погрузиться в такую глубокую тьму, из которой я, возможно, никогда не смогла бы выбраться.