Кровь на эполетах (СИ)
В считанные месяцы селения в восточных землях герцогства обезлюдели – переселение начали с них. Следом пришел черед центральных областей. Тут всполошились пруссаки. Здесь захватывают земли не для того, чтобы прирасти территориями. Чем больше подданных, тем больше поступления в казну и богаче государство. Переселенческую программу остановили, но к тому времени из Польши уехали не менее 50 тысяч «хлопов». Считая с семьями – четверть миллиона человек. Если учесть, что в бывшем герцогстве до войны проживало около 2,5 миллионов – серьезный удар по экономике.
Пребывать во взбудораженной восстаниями Польше царь не пожелал, и двор переехал в Берлин, вернее, Потсдам. Фридрих Вильгельм выделил Александру свой дворец Сан-Суси. Время монархи проводили весело: балы, смотры войск – русских и прусских попеременно, балет, опера, охота… На офицеров обеих армий пролился дождь наград: Фридрих Вильгельм жаловал прусские ордена русским, Александр – российские пруссакам. Мне неожиданно перепал орден Черного Орла – голубой крест на оранжевой ленте. Вручая его, Фридрих Вильгельм нарушил устав ордена: эта высшая награда Пруссии полагалась аристократам с прямым дворянским происхождением от восьми предков, чего у меня и близко не имелось. Но король так ненавидел Бонапарта, которого мы грохнули, что наплевал на эти обстоятельства. Перепало и от англичан – орден Бани, я стал почетным рыцарем-командором. На Большой Крест британцы не расщедрились – чином не вышел. Вот был бы генералом… У англичан насчет этого пунктик – любая награда строго по чинам. Может, от того, что они офицерские патенты продают, причем, официально. Мало заплатил – и всего лишь лейтенант, дал больше – и полковник. Нация торгашей… Придуманные мной пули для штуцеров англичане получили, о чем мне довольно сообщил их посланник при русском дворе граф Кэткарт. Ну, хрен с ними! Это вы еще про пули Минье не знаете, а они куда лучше. Англичанин и вручил мне орден, а вот денег не дал. Жлоб. Ну, и ладно, нас и в России неплохо кормят.
Великосветская жизнь раздражала меня невероятно. Все эти поклоны, расшаркивания, строгое следование этикету. Советов моих царь больше не спрашивал, да и что я мог ему сказать? История изменилась кардинально, мои знания, принесенные из своего времени, превратились в труху. Дворы веселились, противостоящие армии копили силы, готовясь к предстоящему сражению, я тосковал. Из-за этого близко сошелся с государыней. У беременной императрицы проявились симптомы позднего токсикоза – достаточно редкое заболевание в отличие от раннего. Обычно встречается у женщин старше 35-и. Елизавета Алексеевна была моложе, однако нервная обстановка, неправильное питание, пребывание в душных помещениях… Лейб-медики обоих дворов не смогли помочь, и государыня вспомнила о Руцком. Я назначил строгую диету, прогулки на свежем воздухе и прочую нелекарственную терапию. Елизавета, будучи немкой, выполнила рекомендации скрупулезно и почувствовала себя лучше. После чего попросила супруга на время беременности прикомандировать графа к ней. Царь охотно согласился: желаниям супруги он потакал, ну, а граф ему нахрен не сдался. Теперь вместо балов и приемов, я проводил время с императрицей: следил за ее здоровьем, сопровождал в прогулках по замечательному парку Сан-Суси, развлекал беседами. Меня даже допустили к монаршему столу – невероятная честь для безродного. Правда, пришлось перейти на диетическое питание – не просить же жареного барашка в то время как государыня ест молочные кашки, но это не напрягало. Я был рад тому, что не приходится торговать лицом на пышных приемах, ловя на себе завистливые и неприязненные взгляды придворных. Мое возвышение многим не нравилось.
Елизавета оказалась милой и приятной женщиной. Мы много беседовали – и не только о медицине. Она расспрашивала о войне, жизни за границей (здесь я, как мог, переводил разговор на другие темы), дочке, женитьбе. Удивилась, узнав, что Груша подвизалась в лазарете для раненых. Как можно?
– Помяните мое слово, государыня, – ответил я, – придет время, из числа женщин появятся много достойных лекарей. Они к этому очень способны, поелику умны, прилежны и милосердны. Только наша косность не позволяет сегодня обучать их медицине. В нашем представлении женщина должна хранить семейный очаг и рожать детей. Но, во-первых, не всем выпадает такая возможность. Во-вторых, женщина может прекрасно совмещать эти занятия. Будь моя воля, я б открыл в России лекарское училище для дам.
– И кого бы стали туда принимать? – полюбопытствовала императрица, которой понравился комплимент женщинам.
– Тех же бесприданниц. Сколько их в дворянских семьях! Сегодня они чахнут, никому не нужные – даже родным[2]. А теперь представьте: их обучили лекарскому делу, тому же акушерству. Общество получит пользу, сами акушерки – цель в жизни и доход, за счет которого смогут содержать себя и помочь родным. Возможно, обретут семейное счастье. Ничего необычного в участии женщин в родовспоможении нет. У тех же крестьян и мещан имеются повивальные бабки, да и купцы их зовут. Не каждый может пригласить акушера, да и мало их.
Почему я выбрал дворянок? Потому что только они в России обучены грамоте. Почему акушерство? Другой специальности учить женщин не позволят, а мужчины не пойдут. Что говорить, если и я тут официально не лекарь – диплома-то нет.
– Вам приходилось принимать роды? – спросила императрица.
– Да, государыня, – подтвердил я.
Если работаешь в скорой помощи, рано или поздно примешь ребенка в карете – не всех рожениц удается довезти вовремя. Некоторые беременные тянут до последнего. В период моей работы в ФАПе как-то принял роды в акушерском пункте – скорая не могла пробиться по занесенным снегом дорогам.
– Не предполагала, что военные лекари этим занимаются, – удивилась Елизавета Алексеевна.
– Я не всегда был военным, государыня. С вашего позволения дам совет. Когда придет время рожать, потребуйте от лейб-акушера, чтобы он тщательно вымыл руки с мылом. Пусть облачится в полотняный халат, тщательно выстиранный и проглаженный утюгом. Простыни должны быть такими же. Это убережет вас от родильной горячки, а младенца – от лихорадки.
– Вот как? – заинтересовалась императрица. – Мы, пожалуй, сделаем по-иному. Роды примете вы.
– Я?.. А как же лейб-акушер?
– Такова моя воля! – отрезала она. – Не смейте перечить!
Пришлось подчиниться. Это случилось в конце мая – ребенок появился на свет преждевременно. Тем не менее, роды прошли легко, мальчик оказался здоровеньким, хотя, конечно, не добрал веса. Наверстает. Царь в это время танцевал в Берлине на очередном балу. Вызванный гонцом, он примчался в Сан-Суси к шапочному разбору: роженица и младенец, чистые и довольные, уже спали каждый в своей кровати. Императрице я дал лауданум – все равно ребенка не кормить, здесь это не принято, а новорожденные, если не едят, то спят. Я уже без халата, в мундире и при шпаге дежурил у постели роженицы. Шпага – это чтобы отгонять придворных, которые лезли в спальню с аки мухи на дерьмо. Дескать, имеют право засвидетельствовать почтение и поздравить государыню. Бациллоносители триперные… Пообещал проткнуть любого, кто переступит порог, не разбирая чинов и титулов. Угомонились.
Царь в бальном мундире ворвался в спальню и подбежал к нам.
– Поздравляю с наследником, ваше императорское величество! – сказал я, вскочив со стула.
– Как… они? – задыхаясь от волнения, спросил Александр.
– Здоровы, спят. Все прошло как нельзя лучше. Там, – я указал на маленькую кроватку, богато изукрашенную золоченой резьбой, – мальчик. Здесь ее императорское величество.
Поколебавшись, Александр первым делом подошел к кроватке ребенка, некоторое время смотрел на него, затем склонился и осторожно коснулся губами лобика младенца. Вернувшись к кровати, поцеловал жену. Затем взял меня под локоть и отвел к двери.
– Жалуются на вас, граф, – сказал вполголоса. – Угрожали убить каждого, кто посмеет войти к государыне.
– Всего лишь охранял ее покой, – отмазался я. – Ее императорское величество нуждалось в отдыхе.