Кровь на эполетах (СИ)
Очнулся от зверской боли в боку. Ощущение было таким, будто кто-то выдирает из меня ребро. Открыл глаза – передо мной была стена. Я лежал на правом боку – похоже на кушетке. Кто-то, невидимый, крепко держал меня за плечи, а другой за спиной занимался ребром. Бок снова обожгло болью, и я вскрикнул.
– Терпите, Платон Сергеевич! – сказали позади, и я узнал характерный акцент Виллие. – Вы же лекарь. Нам часто приходится причинять людям боль, потому следует самим подавать им пример. Закончу – дам вам лауданум.
– Благодарю, Яков Васильевич, – выдавил я. – Что там у меня?
– Ничего страшного, – буркнул Виллие. – Штык скользнул по ребру и распорол мускулюс[1]. Нутро не задето. Крови вытекло много, выглядит ужасно, но на деле пустяк. Рана чистая. Если не загноится, заживет быстро.
– Только не толкайте в нее корпию! – попросил я. – Зашейте шелковой ниткой и наложите повязку.
– Думаете, будет лучше? – засомневался по-прежнему не видимый мной Виллие.
– Уверен.
– Как скажете. Придется подождать, пока найдут иголку с нужной ниткой. Пока просто забинтую, чтобы остановить кровь.
Меня приподняли, Виллие ловко наложил на рану тугую повязку, после чего уложили на спину. Я приподнял голову. Незнакомая комната, довольно большая. Окно занавешено шторами, возле кушетки стоит шандал со свечами. Возле него обнаружились Виллие и Пахом – это денщик держал меня за плечи. В отдалении стояло несколько человек, судя по одежде, лакеи. На Виллие – кожаный фартук, под ним – бальный мундир. Руки у Якова Васильевича в крови. У ног – раскрытая кожаная сумка, похоже с инструментами.
– Постоянно с собой вожу, – объяснил Виллие, заметив мой взгляд, устремленный на сумку. – На таких балах всякое бывает, вот и вы сподобились. Надо же! – он покачал головой. – Кто бы мог подумать? Безумец в карауле. На государя руку поднял!
Сильно сомневаюсь, что Болхов собирался убить царя, но спорить не стану.
– Благодарю, Яков Васильевич!
– Пустяк! – махнул он рукой. – Можно думать, вы не помогли бы на моем месте. А, вот и игла с ниткой! – оживился он при виде спешащего к нему лакея.
– Смочите ее в спирте, – попросил я.
– Знаю! – буркнул он. – Ваша метода держать инструмент в спирте перед операцией уже применяется в армии. Крепко помогает – раны загнивают куда реже. А пока будет мокнуть, накапаю вам лауданум.
Словом, меня зашили. То ли лауданум помог, то ли я притерпелся к боли, но выдержал без стонов, только иногда стреляло в ране так, что сердито шипел. Закончив, Виллие помыл руки в поднесенном лакеем тазике, вытер их полотенцем и снял с себя фартук.
– С удовольствием поговорил бы, Платон Сергеевич – давно не виделись, но государь приказал: как закончу, немедля доложить о вашем состоянии. Отдыхайте!
Он ушел. Ко мне подошли лакеи и, взяв под мышки и за ноги, перенесли в другую комнату, где раздели и уложили в кровать – видимо, получили такое указание. После чего ушли, а Пахом остался.
– Крепко спужался, ваше высокоблагородие, – сказал он, подтащив к кровати стул и усаживаясь на него. – В кордегардии сидел, тут вбегает гвардеец и кричит: «На царя покушались! Убили майора Руцкого!». У меня аж заледенело внутрях. Кинулся сюда, а вы на полу в непритомности, а из живота кровь текет. Хорошо, что этот генерал прибежал и вами занялся. Я таперича от вас не отойду.
– Хорошо… – пробормотал я, проваливаясь в сон.
Пробудил меня шум и говор голосов. Открыв глаза, с удивлением увидел на стуле перед собой вместо Пахома царя. За его спиной толпились придворные, среди которых я узнал Кутузова и Виллие.
– Как себя чувствуете, Платон Сергеевич? – спросил Александр, заметив, что я открыл глаза. – Мы тут закончили бал и решили вас навестить.
– Благодарю, ваше императорское величество, – ответил я. – Яков Васильевич говорит, что поправлюсь.
– Это мне надо вас благодарить, Платон Сергеевич, – покачал головой царь. – Если бы не вы… Подумать только: гвардеец покусился на помазанника Божьего! Презрел присягу и честь дворянина!
Как будто в этом что-то необычное. Твоего дедушку, царское величество, кокнули гвардейцы. Отца – тоже. Ладно, молчим.
– Этого подлеца еще в Петербурге следовало забить в кандалы и отправить в каторгу, – сердито продолжил царь. – Но нашлись ходатаи. Ничего, я с ними разберусь, – пообещал он зловеще. – Теперь о вас, Платон Сергеевич. Никто не смеет упрекнуть меня в неблагодарности. За великую услугу трону, оказанную сегодня, возвожу вас в графское Российской империи достоинство вместе с нисходящим потомством.
Ох, ни фига себе!
– И еще, – добавил он. – В полк вы не вернетесь. Такой офицер, как вы, нужен подле трона. Зачисляю вас в свою Свиту.
– Благодарю, ваше императорское величество, – сказал я. – Могу я попросить?
– Если о возвращении в армию, то лучше помолчите! – нахмурился царь.
– Нет, ваше императорское величество, – поспешил я. – Для меня честь служить вам. Дело личное.
– Какое? – заинтересовался он.
– У меня есть дочь, рожденная вне брака. Ее мать, французская дворянка Аврора Дюбуа, недавно умерла. Девочка осталась сиротой. Я отвез ее в имение графини Хрениной, попросив присмотреть за дитем до окончания войны. Она ведь маленькая, всего три годика. У Мари никого нет, кроме меня, да и я круглый сирота. Проявите милость, ваше императорское величество, позвольте записать ее законной дочерью.
– Хм! – улыбнулся царь. – Чего, чего, а этого не ожидал… А вы шалун, граф! – он шутливо погрозил мне пальцем. Придворные за его спиной заулыбались. – Хорошо! – кивнул он. – У меня нет причины отказать вам в такой малости, тем более, сейчас. Хотя, будь у вас сын, подумал бы. Распоряжусь. Поправляйтесь, граф!
Он встал и вышел, следом потянулись придворные. Кутузов, оставшись в одиночестве, подошел и сел на стул.
– Примите и мою благодарность, Платон Сергеевич, – сказал хмуро. – По моей вине все произошло. Следовало снять этого негодяя с поста, а я пожалел. Эх! – вздохнул он.
– Не переживайте, ваша светлость! – поспешил я. – Такое не угадаешь. В конце концов все для всех кончилось хорошо, исключая Болхова, конечно. Но туда ему и дорога. Как ваше здоровье? Помогает ли питье, которое вам прописал?
– Чуток легче, – кивнул он, – но сердце все равно щемит.
– Пусть ставят пиявок.
– Что? – удивился он.
– Полагаю в аптеках найдутся. А ежели нет, не составит труда наловить в любом пруду. Пиявки высасывают порченую кровь из человека.
Именно так говорят в этом времени. Умер от нетяжкой раны – кровь порченная.
– Как их ставить? – заинтересовался Кутузов.
– Для начала пяток на грудь. Дать им присосаться и подождать пока отвалятся сами. Повторить через три дня. Ежели заметного улучшения не наступит, ставьте уже десяток – и так два месяца подряд, после чего перерыв. Не забывайте после процедуры смазывать ранки спиртом.
– Благодарю, Платон Сергеевич! – кивнул он.
– И еще, ваша светлость. Уговорите государя не наказывать гвардейцев за Болхова. Нельзя из-за паршивой овцы…
– Уже имел беседу, – сказал Кутузов. – Государь поначалу был очень сердит, но потом смилостивился. Полк отстранили от несения службы во дворце, командир роты, в которой служил князь, разжалован в рядовые, но временно. Через год чин вернут, а то и раньше, если отличится. Большой души вы человек, Платон Сергеевич! Сами ранены, а о других хлопочете. Не забуду.
Он кивнул и вышел, а я снова уснул. Следующим утром меня навестил Виллие, осмотрел рану, сменил повязку и стал расспрашивать про пиявок – видимо, Кутузов поделился. Я слил ему рецепт, рассказав от чего пиявки помогают, Виллие ушел довольный. Наибольший интерес у него вызвали мигрени – ну, так многие дамы света от них страдают. Попьют теперь из них кровушки… Следом меня навестил чиновник канцелярии императора, выспросил про Мари, тут же настрочил прошение от моего имени государю, которое я подписал. Чиновник ушел, пообещав к вечеру принести нужный документ. Вот и славно! Будет у меня законная дочь и наследница – графиня Мария Платоновна Руцкая. Думал я, как Мари легализовать, а тут само вышло. Болхов – сука, конечно, но подвернулся вовремя. За такое можно и с дыркой в боку смириться.