Леонид Красин. Красный лорд
На этом «Марочка» не остановилась: по ее словам, летом 1926 года она одолжила Красину, оказавшемуся в затруднительном положении, 6000 фунтов стерлингов. К тому времени она успела уехать из Москвы в Польшу, а оттуда перебраться в Париж, где на средства, вывезенные при помощи Красина за границу в ходе упомянутой бриллиантовой аферы, приобрела за 700 тысяч франков старинный замок недалеко от города. Деньги, по ее словам, требовались для передачи «г-же Фрумкиной с ребенком», которая в то время приехала к Красину и угрожала скандалом. Без сомнения, речь идет о Тамаре Миклашевской, которая, как уже говорилось, была прежде гражданской женой Моисея Фрумкина, но насчет скандала Чункевич солгала: указанную сумму Красин добровольно передал своей новой жене и дочери.
Между тем 29 апреля к советнику полпредства в Париже Якову Давтяну явилась Любовь Васильевна, которая, мешая слова со слезами, изложила свою версию ее отношений с Чункевич. По ее словам, она пару месяцев назад поехала в Стокгольм вместе с женихом дочери, французским политиком Гастоном Бержери, и добилась разрешения взломать злополучный сейф, где нашла «пустяки» — небольшую сумму денег и два жемчужных «неважных ожерельица». Попутно Любовь Васильевна сообщила, что Чункевич обманом выманила у нее 3000 франков и отказывается их отдавать. На этом основании она попросила помощи у Советской власти, на что Давтян, естественно, ответил прежним требованием — вернуться в СССР. Вдова Красина на это заявила, что остается на Западе, только чтобы дать дочерям хорошее образование, а в Москву не хочет ехать потому, что там уже обосновалась «другая жена Красина» и она не хочет быть «номером два». Завершая свой отчет о визите, Давтян пишет: «Я старался ее убеждать все-таки поехать к нам, доказывая ей, что товарищи отнесутся к ней и детям заботливо и помогут устроиться. Она все время плакала, как будто соглашалась со мной, производила вообще впечатление женщины, уставшей от всей своей лжи, в которой запуталась и не знает, как выпутаться».
Посовещавшись, дипломаты пришли к выводу, что ни в коем случае нельзя допустить скандальной судебной тяжбы между двумя любимыми женщинами Красина. Во избежание этого можно было пожертвовать тремя тысячами фунтов, поскольку их все равно «мало надежды вырвать у маклерши Чункевич». Взамен они собирались выманить Любовь Васильевну в СССР, послав к ней кого-то из старых друзей семьи — например, Авеля Енукидзе. Об этом плане Раковский сообщил 7 мая в новой депеше в Москву, посоветовав в последний раз потребовать от вдовы и дочерей Красина вернуться на родину — «а если это не удастся, нужно прервать с ними всякую связь и не давать им больше денег». Изучив письма Раковского, Политбюро предписало Центральной контрольной комиссии (ЦКК) рассмотреть вопрос «в особо секретном порядке», чтобы не допустить ущерба для репутации не только покойного Красина, но и СССР в целом.
В рамках расследования секретарь ЦКК Емельян Ярославский запросил полпреда в Германии Н. Крестинского о том, выдавались ли Красину в 1920 году (Крестинский был тогда наркомом финансов) какие-либо крупные суммы, за которые он потом не смог отчитаться. Тот ответил, что не помнит такого, и добавил: «Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь, даже очень богатый человек, мог иметь в 20-м году такие огромные суммы, как 300 000 долл. и 120 000 крон». При этом Крестинский, хорошо знакомый с Красиным и его семьей, сообщал, что «Чункевич была хозяйкой той квартиры на Ильинском пер., в которой жил Красин в Москве, кажется, вплоть до 23 г. и в которой до сих пор живет С. Б. Лушникова-Красина». Касаясь происхождения денег и драгоценностей, вывезенных Красиным в Стокгольм, Крестинский счел их остатками крупных средств, заработанных им в компании «Сименс-Шуккерт»: «Большую часть зарабатываемых денег он пересылал в Швецию Л. В. Красиной. Хотя Л. В. умеет, как никто, тратить деньги, тем не менее она не проживала всего и оставшуюся часть денег обращала в ценности».
На основе полученных сведений ЦКК подготовила в сентябре 1927 года проект постановления, в котором признавалось, что Красин вывез за границу значительные денежные средства, что объявлялось «совершенно недостойным, недопустимым для члена Коммунистической партии и тем более для члена ЦК». Однако Политбюро решило не выносить сор из избы: постановление так и не было принято, но жене Красина перестали выплачивать ту небольшую сумму (50 фунтов стерлингов в месяц), которую без официального решения платили до тех пор. Вероятно, перед этим ей в последний раз предложили вернуться в СССР, поскольку в письме дочери Кате она жаловалась: «Эти ужасные большевики употребляют все свое пропагандистское искусство для того, чтобы уговорить меня уехать с ними. Трудно будет жить за границей, но коммунистический рай не тянет меня». Это письмо было сфотографировано чекистами, которым его передал кто-то из близких семье людей (не сама ли Катя?), что показывает плотность «опеки» вдовы Красина со стороны ГПУ.
Это имело под собой основания: в октябре глава ИНО ГПУ М. Трилиссер доложил в Москву, что Любовь Васильевна собирается писать воспоминания, в которых обнародует «всю правду» о жизни и настроениях покойного мужа. Трилиссер предлагал остановить это, обеспечив Красиной «грансеньорские условия жизни» в Москве, но члены Политбюро решили дождаться завершения мемуаров. Пока их беспокоило только то, что к книге обещал написать предисловие сам Горький, а также то, что вдова пыталась продать какие-то письма Ленина к Красину; к документам, написанным рукой вождя, большевики всегда относились трепетно. Им удалось узнать, что речь идет всего лишь о кратких рабочих записках, которыми члены СНК обменивались на заседаниях; вдова действительно пыталась их продать, но никакого интереса это не вызвало. В итоге 17 апреля 1928 года Политбюро приняло секретное постановление: в переговоры с Красиной не вступать, а все ее предприятие «считать шантажом». Очевидно, к тому времени в Москве от вездесущих чекистов узнали о содержании книги, в котором не было ничего сенсационного; да и что могла знать Любовь Васильевна, которая не жила в России с 1917 года и совершенно не разбиралась в политике?
Через своих людей в окружении Горького советские руководители сумели отговорить его от написания предисловия к книге. В результате она вышла в 1929 году с предисловием другого знаменитого деятеля — Дэвида Ллойд Джорджа. Ввоз ее в СССР был, конечно же, запрещен, поскольку там обильно цитировались письма Красина жене и другие его нелицеприятные высказывания о Ленине и большевиках. На Западе воспоминания имели определенный успех, но не такой, как рассчитывала Любовь Васильевна; к тому же грянувший мировой кризис поглотил не только ее гонорары, но и все сбережения. В 1931 году она подала наконец иск в лондонский суд на Марию Чункевич, обвинив ее в присвоении 3000 фунтов стерлингов. Но к тому времени ответчица, тоже разоренная кризисом, уехала в Польшу, и дело было закрыто. На исторической родине бывшая любовница Красина попыталась провернуть новую аферу: застраховала на крупную сумму свои драгоценности и меха, а потом инсценировала их похищение, потребовав выплаты страховки. Обман был раскрыт, она предстала перед судом и там, рассчитывая вызвать жалость, поведала о былом романе с Красиным и о вывозе им в Стокгольм ее денег, которыми потом завладела алчная Любовь Васильевна. Но суд не проявил жалости и в декабре 1932 года приговорил «Марочку» к 15 месяцам тюрьмы, после чего ее следы затерялись.
* * *Об этом деле газеты почти не писали — европейскую прессу в то время гораздо больше интересовали похождения расцветших дочек Красина. Их фотографии постоянно украшали страницы светской хроники, и особую пикантность этому придавала личность их отца — народного комиссара, одного из лидеров большевиков. Сестры впервые вышли в свет еще при жизни отца, во время его пребывания в Париже. В те годы Европа, оправляясь от ран мировой войны, веселилась, как никогда прежде, и ее молодежь спешила взять от жизни всё. В эту интернациональную компанию завсегдатаев кафе, дансингов и спортивных состязаний с восторгом влились и сестры Красины, с детства мечтавшие блистать в обществе. Морали их не могли научить ни в семье, ни в тогдашнем окружении, а уж когда их «второй матерью» (как простодушно призналась Любовь Васильевна) стала предприимчивая мадам Чункевич, они и вовсе пустились во все тяжкие. Цель их была обычной для светских красоток всех времен — завлечь в сети наилучшего из возможных кандидатов в мужья.