Центумвир (СИ)

«Все нормально. Легла спать».
Через пару секунд:
«Прости меня».
Чуть не разревелась, затемнила экран и исподлобья посмотрела на брата. Он дочистил рака, положил мне в тарелку, вытерев руки, откинулся на стуле.
– Иди. Обниму. – Невесело хмыкнул Илья, разводя руки в стороны.
Так в детстве было. Когда я обижалась по пустякам и дулась по глупостям. И внутри разлилось теплое чувство, стягивающее все внутри, а обоняния коснулся запах домашней выпечки, свежевымытых деревянных полов, в ушах шелест страниц книг со сказками, тиканье советского будильника на полке рядом с мягкой постелью…
– Но это же не глупости! – заревела я, вставая с кресла и семеня к нему, вставшему с места и негромко рассмеявшемуся, крепко обнимая меня и положив подбородок на макушку.
И внутри чувство того уюта, домашнего тепла, когда пусть и скромно жили, но это был наш дом, где есть любящая бабушка с теплыми руками и таким же теплым взглядом, где есть мой старший брат, вихрастый мальчик-вспышка со смешными веснушками  и зеленкой на вечно разбитых коленках…  Старенький велосипед в сенях, с чуть погнутой высокой рамой, ракетки теннисные, почти не пользуемые, потому что никогда не найдешь воланчик. Погреб этот страшный, мне казалось, что там точно кто-то живет и мне просто об этом не рассказывают, чтобы не пугать. Я в детстве жуткая трусиха была, всего на свете боялась. В грозу всегда прибегала к бабуле и пряталась у нее под одеялом, она меня успокаивала, обнимала, что-то рассказывала, уже не вспомнить что, но оно было теплое очень…
– Илюш, бабушка не видела… – всхлипом и дерущей душу чувством тоски.
– А я думаю, видит, мелочь, – тихо, мягким поцелуем мне в висок. – И очень рада.
***
Его не было два дня в городе. Загружала себя работой до полного истощения, лишь бы ни о чем не думать. Созванивались с Яром редко, разговоры натянутые и в основном ни о чем.
Он приехал поздней ночью, когда меня, уснувшую на диване с ноутбуком на коленях снова терзал сонный паралич. Прошел в гостиную. Прикоснулся к щеке и сознание разрубило парализацию мышц тела и вытолкнуло в фазу пробуждения. Я не открывала глаз, чувствуя его. Вслушиваясь в шелест его одежды, впитывая слабый шлейф парфюма и тень никотина. Несколько секунд и убран ноутбук с колен, а к телу мягкое прикосновения пледа. Присел рядом у дивана. В ночную тишину, едва-едва слышным шепотом, полным усталости с горьким эхом сожаления:
– Девочка моя...
– У тебя все хорошо? – приоткрыла глаза, глядя на его осунувшееся лицо, на капли растаявшего снега на черном велюре пальто и коротких русых волосах.
Прикусил губу, смазывая горькую улыбку, глядя на меня. Потянулась к нему. Обняла. Утыкаясь носом в плечо.
– Пожалуйста, прости, Ален.  – Садясь рядом и потянув на себя так, чтобы пересела на колени. Осторожно огладил по волосам, когда уткнулась в его шею, прикусив губу.
– Все хорошо, Яр?
Кивнул, прижимая к себе крепче и прикасаясь губами ко лбу. Приподняла лицо, глядя в его глаза. Потянулась к губам. Привкус черного рома, слабый отзвук сигарет. Целует мягко, осторожно. Переставил руки, чтобы взять на руки и поднявшись вместе со мной направился прочь из гостиной.  Холл, лестница, коридор, спальня. Сел со мной на кровати, повернулась и обнимала за шею, целовала в висок, скользя ладонями по плечами, груди, пока снимал пальто. Нежилась в его руках, скользящих по телу, осторожно снимающих халат, кончиками пальцев скользящих по покрывшейся мурашками спине, вдыхала его запах и жмурилась от удовольствия, чувствуя, как прижимает к себе
– У меня такое ощущение, что я тебе изменяю. – Хрипло, сбито в мои пересохшие губы. – С тобой же. – Эхом нежности, – что ты творишь со мной...
Перехватил и уложил на кровать, целуя лицо, мягко касаясь шеи, уходя поцелуями по груди, с мягким нажимом оглаживая тело, опьяняющее, впитывающе полумрак и то, о чем молча говорили в этом полумраке. Стягивая с него джемпер, касаясь плеч, пока едва ощутимо целовал живот, запустив руки под меня, прижимая к себе, грея дыханием кожу и кровь, запуская дрожь и истому в такое опостылевшее внутри чувство, с котором так давно и долго… Его правая рука от моего колена ниже, по бедру до мягкого кружева нижнего белья, и лунный блик по золоту на его безымянном, вроде бы ничего такого, но... Потянула его за плечи к себе, выдыхая в его губы, чувствуя как ведет под ним, когда ткани прочь и кожа к коже, когда переплетены пальцы на простынях…
 
Отстраняется, прижимается лбом к моему и прикрывает глаза. Мгновение и приподнявшись на локте, смотрит на меня. Его голос так негромок и там отчетливо то как для него это важно, как давно он с этими мыслями:
– Я хочу нашего ребенка. – Глядя в мое лицо, в мои глаза, – все сделаю. Я все ради нас сделаю. Прошу.
Рассмеялась. Негромко и свободно. Протянула руку, коснулась его щеки, прижимая к ней, стирая напряжение в нем:
– Ты выпил. Не сегодня. Но да, – шепотом, глядя в его глаза, в которых томительным теплом и спокойствием облегчение, когда повернул голову, целуя в ладонь.
Фольга, поцелуй в губы, сжал в руках  и медленно вошел, заставляя выгибаться под собой от многогранности истомы, звучащей в крови, поющей, укутывающий сознание в кокон тепла и упоения. Вены заполнились роскошью нежности с опьяняющими терпкими каплями насыщенного вишневого ликера, когда его ритм неторопливо нарастает, когда вжимает в себя, впитывает, растворяет. Когда, не разрывая поцелуя, пьянея от мягкого нажима моих ногтей по его спине, и сжимаю ногами его бедра крепче. Утопая в моих стонах, в звучащим в его губы его имени, произнесенного душой, сердцем и разумом, потонувшим в нем. Давно и навсегда.
Тепло в жар под кожей, в нарастающую горячую тяжесть внизу живота и ярче в крови. Ведет под ним, запустившим пальцы в волосы и прижимающим мою голову к своему плечу, к которому прикасаюсь губами, сходя с ума от его вкуса и того, что в нем.
Его дыхание обжигает, выжигает, когда касается поцелуем к виску. Когда готовит к обрыву, готовится сам, когда несколько томительных секунд и затяжной миг парализации перед срывом в глубокие, темные, теплые воды наслаждения, стремительно утягивающие ко дну, перекрывая дыхание и вплетающие возрастающую до беспредела негу в сознание, заставляя выгибаться под ним, вжавшим в себя, парой остаточных движений упавшего в то же, что меня распирало изнутри жаром и топило все сильнее… Топило в нем.
***
Вообще, это очень верное решение – отложить с этими беременностями. Потому что у Ярослава Андреевича снова начался лютый период, я привычно не отсвечивала, подбухивая вечерами, потому что он становился порой невыносимым. Но происходило что-то крайне серьезное, ибо у Ярослава Андреевича ебало было не как обычно злое и недовольное, а чаще мрачное. Но рявкал все равно незаслуженно, не отвечать ему было все сложнее, пить он мне запрещал (к великому событию же готовимся, блядь!), но я все равно втихушку подбухивала, считая, что лучше печень пусть страдает, чем мое психическое здоровье. Он действительно иногда был невыносим.
В один из вечеров, когда забрал меня с работы и мы ехали домой, я с интересом смотрела в окно, начался пиздец.
Ему звонили постоянно. Мрачнел он все больше, криминальные разговоры все хуже. Отклонил очередной входящий, и жутко выматерившись попросил мой телефон.  Настороженно глядя на него, зло стиснувшего челюсть, почти безостановочно дымящего в окно всю дорогу, протянула ему свой мобильный. Набрал Хьюстону и зло глядя на дорогу, произнес:
– Шива, начинается. Езжай ко мне с охраной. Вылет на завтра и пока самолет на взлет не пойдет, ты вне режима. – Сбрасывает и не глядя на похолодевшую меня, набирает моему брату, – Илья, не в следующем месяце, в следующую субботу, начинай добивать все ускоренно и прямо сейчас.
Вернул мне телефон и взял зазвонивший свой, негромко рассмеявшись, глядя на экран. Рассмеялся тихо, хрипло, холодно. Принял звонок. Абонента слушал недолго.