Центумвир (СИ)

– Сука, еще и кошелек звонит, полный набор, блять. – Сквозь зубы выцедил Яр зло глядя на экран,  принял звонок и произнес, – здравствуй, солнышко!
Я, усмехнувшись, с интересом посмотрела в его профиль. Кошелек – очевидно какой-то его важный бухгалтер, либо финансист. Как он ее любит, однако. Истомин, ты сейчас себя просто окончательно закапываешь в моих глазах, я никогда не смирюсь с таким нахуй… И чуть-чуть подохуела, когда мужской достаточно приятный баритон, с едва улавливаемым немецким акцентом, лениво произнес:
– Привет, любимый. Как твой день прошел?
– До твоего звонка замечательно, уж не обижайся, но просто поболтать ты не звонишь никогда. – Останавливаясь на светофоре и с недовольством  глядя на дисплей на консоли, на котором высвечивался длинный немецкий номер, – Шевель опять с отчетами провис?
– Нет, кстати. Он еще не подал.
– Мой день стал еще замечательнее. – Истомин зло скривил губы, и тронул автомобиль на зеленый.
– Не кипятись, это хорошо, что не подал. – Голос в трубке протяжно зевнул, – двадцать первый оттуда минусни, мы же с того квартала по процентам тебе торчим, так что к началу года уравняем. Но это ерунда. Я по другому поводу. Ты к биг боссам в том месяце обращался, чтобы тебе одобрили ван поинт сри?
– Поит файв. Не "сри" солнышко. – Последняя фраза иронична и с двойным таким дном, и абонент это явно оценил, потому что одобрительно расхохотался. Истомин усмехнулся, поворачивая на развязку. – Но да, было дело, мне уже сказали, что сейчас пусто, в январе можно будет снова попрошайничать. Кстати, когда можно?
– Вот поэтому и беспокою. Биг Босс, который первый, да и два остальных тоже... если кратко, то час назад тебе добро дали, так что на следующей неделе приезжай с финиками своими, разбросаем по один пять стандартному, раз вам "сри" не нравится, герр Истомин.
– Подожди... – Яр нахмурился, глядя на дорогу, –  он сказал, что сейчас вообще туго. Я и в январе могу прийти с новым официалом, если чисто надо. Тебе.
– Любовь моя, нам команду дали, я звоню, так еще и упрашивать тебя должен? Ты совесть имей!  – абонент охрип от возмущения.
– Это она меня имеет во всех позах. – Спокойно отозвался Яр, взглядом ломая дисплей. – Слушай, мне действительно пока не горит.
– Завал? – тут же сменив гнев на напряжение, поинтересовался абонент.
– В принципе, не особо. – Поморщившись, признал Яр. Именно признал. А что тогда для него завал?.. – Начать могу через тридцать девять дней, но если у вас почти пусто, тем более под конец года, я же не буду последнее забирать, а то меня совесть отымеет еще жестче, ты же знаешь.
– Как же мне с тобой тяжело, Ярый... вот почему у других так, что они допроситься не могут, а мы тебя еще уговаривать должны, Буратинка ты мой драгоценный...
– За это ты меня и любишь, солнышко. – Ирония в ровном голосе. Черный лед в глазах.
– Это да. – С грустью подтвердили на том конце. – Короче, ничего не знаю, биг босс сказал по сусекам поскрести и отдать без истерик и долгих прощаний. Это он нам сказал, но, полагаю, про истерики тебя тоже имел в виду.
– Хорошо, что только в виду. – Ухмыльнулся, моргнув дальним, пронёсшемуся навстречу внедорожнику посигналившему ему.
Абонетн громко рассмеялся и миролюбиво произнес:
– Беспокоятся, что ты поле чудес сменишь... – посерьезнев, настороженно уточнил, – но ты же не сменишь?
– Как же я тебя брошу, что ты такое  говоришь-то. – С деланной укоризной произнес Истомин. – К кому я пойду? У них у всех выпрашивать надо, а ты меня уговариваешь. Я однолюб и гордец, а ты идеально мне подходишь, я не смогу тебе изменить.
– Отлично, до мая тогда побудь однолюбом, я потом в отпуск месяца на два отпрошусь и можешь хоть с кем изменять. Но потом вернись обратно, а то у меня только с тобой все наконец сходиться стало. Не дай бог ты уйдешь и поставят снова какое-нибудь уеби... не такого ответственного, замечательного, хорошего, самого лучшего человека как ты, и меня снова из петли по утрам вытаскивать будут. Так что в среду ждем.
 
Краткий сигнал, что звонок завершен.
– Ебанаты, блять…  И куда мне все это девать теперь?.. – непередаваемо зло сквозь зубы, щелчок зажигалки, юз окна, протяжный выдох.
– Много? – глядя в окно на проплывающий за ним город.
– Дохуя. Есть один проект, мне на него денег не дали, а теперь дали. Пидорасы. – В голосе раздражение, сдавливающее черным льдом, когда он набирал другого абонента, – Шевель, ты, Артюхов, Апанин Еровинкина и Журавлев, через час чтобы были у меня дома. И захвати доки по тридцать первому.
– Э… Еровинкина в роддоме еще, наверное, рожает же, вы сами утром говорили, – растерялся абонент на том конце.
– Блять, точно… у меня крыша едет уже. Значит, вместо нее… кто там не рожает, кого-нибудь притащи, только нормального.
– Мужа ее?
– Он с ней рожает, отвалите от них вообще. Ульянова тащи, тупица.
На том конце мужской голос ответил кратко «понял» и звонок завершился.
Невесело усмехнулась и покачала головой. Хвала богам, он снова занят. Снова бесконечная череда звонков, до самого дома, где уже ждали его люди с которыми он забурился в свой кабинет. Хоть бы до утра эти посиделки затянулись…
Затянулись. А потом он улетел из города на четыре дня. Потом приехал, три дня заявлялся под утро, валился спать. Часто прилично подбуханный.
Я была рада. Потому что у меня из-за всего этого снова начались сонные параличи. На фоне стресса, эмоционального истощения и того, что выпивала вечерами, нарушился сон и я снова просыпалась около четырех-пяти утра, при этом не важно во сколько ложилась. Просыпалась раза с седьмого, когда все-таки могла себя заставить хоть немного дернуть конечностью или промычать. С бешено колотящимся сердцем долго смотрела в темноту и уговаривала себя, что нет в комнате ничего, никого не убивают, не душат и все хорошо, это просто галлюцинации. Что осталось потерпеть три года и после тридцати все это прекратится. Что забудется это ощущение как будто находишься под огромной толщей воды и она все сильнее и сильнее давит, а тело вообще безвольное и  одновременно со всем этим как будто на аттракционе, где несешься на сумасшедшей скорости вверх и пытаешься поднять руку, а она будто тонну весит. Только так не только рука, а все тело. И при этом вокруг происходит какой-то кошмар: кто-то прыгает рядом на постели, рычит в ухо, царапает, кусает или страшно смеется, кого-то жестоко и безжалостно истязают в изножье кровати, а на тебя все сильнее давит толща при каждой попытке пошевелиться. Никогда не подсяду на наркоту потому что знаю, что такое галлюцинации, что такое не владеть своим телом, и даже осознавая, что ты спишь, а я осознавала, я не могла проснуться, не могла взять под контроль, не могла все это остановить. Когда-то давно, бабушка, грешившая на домового и прочую нечисть, говорила, что надо материться. Это действительно помогало. Позже узнала, что при использовании нецензурной лексики запускаются определенные нейромедиаторы и именно это обосабливает быстрый сход и пробуждение в таком состоянии. Бабуля мне так и не поверила и продолжала задабривать домового блюдцем с молоком и очищала дом молитвами.
А сейчас приходил Яр. Ровно в те моменты, когда глючивший мозг пытался активировать парализованное тело. Яр приходил, падал рядом, и меня вырывало в реальность.
***
Он пришел, когда уже стартовало начало. Когда ораторы на сцене запустили сумасшедшую реакцию в зале, забитом восьмью тысячами человек.
Я думаю, были лишними наши перестраховки в виде наших людей, по периметру засаженных в зале и не дающих впросак уйти громким лозунгам ораторов в совершенно ебнутом стиле, типа «деньги у вас под ногами! Склонитесь и возьмите, короли жизни! У вас все получится, ведь главное – верить в себя!» с безупречным добавлением техник НЛП, знанием социала, опиума для народа, и изящной, но доходчивой подачей.
Я смотрела на все это. Смотрела, как со сцены уходит клич, как опутывает зал, как множится, усиливается до беспредела нашими подсадными, работающими строго по оговоренной и утвержденной мной схеме, смотрела на яблоки Эдема, видела, как они сами падают в корзину, с охотой, с пошлым удовольствием. И мне хотелось вскрыть себе вены. Я не ждала такого отклика. Все это было рассчитано на хард. Рассчитано на то, что нас вскрыли, что все знают о том, что это финансовая пирамида и чем она заканчивается. Но из десяти тысяч билетов были сданы только полторы. Я сидела на балконе. В ложе. Где были реальные люди и их официальные отражения для тех, что впадали в неистовство под нами.