Три жизни Тани (СИ)
Да, сомнений не осталось - ее новая прекрасная жизнь пройдет в теле большой, рыжей длинношерстной собаки. Чуда излечения не случилось, ее просто переселили в другое тело. Навсегда. И тело это не было человеческим.
* шурх - мелкий грызун семейства мышиных.
Глава 4, о фанатиках и злодействах.
Прислушиваясь к скулению собак и отчетливо осознавая теперь, что это вовсе не собаки, Таня ёжилась от обреченного чувства безнадежности, звучавшего в этом вое, и искренне сострадала девчонкам. Бедняжки впрямь заплатили за свою детскую шалость и стремление пойти наперекор родительским поучениям слишком высокую цену. Предположение, что это небывалое приключение ей просто снится, Таня давно отмела как несостоятельное: не может так отчетливо сниться каждая травинка, сосущее чувство голода, мутящая разум жажда, а главное - такая ненормальная, огромная чувствительность к запахам. Во сне не может ощущаться малейшее движение и редкие, но жалящие укусы иномирных блох, не может так заметно чесаться тело от этих укусов, а задняя лапа не может инстинктивно тянуться к месту очередного укуса и начинать яростно теребить шерсть на нем, пытаясь добраться до кожи.
Да, с мускулами и мышцами у этого тела все было в полном порядке, проблемы наблюдались лишь с координацией: человеческий мозг Тани пасовал перед задачей управления четырьмя конечностями сразу, тем паче, что частенько на его команды откликался хвост вместо лап. Однако проблема привыкания к новому телу точно была решаемой и не казалась столь же важной, как другая: сможет ли она жить в качестве животного? Не станет ли новое тело еще более жуткой тюрьмой, чем тело прежнее? Таня давно признала факт, что в некоторых случаях жить страшнее, чем умереть, но как раз с этой точки зрения собачье тело было предпочтительней прошлого: двигающемуся зверю, на которого не распространяются нормы гуманности, принятые для людей, куда проще добиться «эвтаназии». Зверю довольно один раз напасть на хозяина и его мигом пристрелят, без чьих-либо разрешений на быструю милосердную смерть.
Повторно признав свою давнюю готовность раз и навсегда «уйти в мир иной» в полном значении этого устойчивого словосочетания, Таня с особенным наслаждением потянулась, проковыляла от одной стенки своего вольера до другой, старательно следя за очередностью переставления конечностей. Она наблюдала за работой своих новых мускулов, с интересом разглядывала хитрый механизм устройства собачьей лапы: у этой иномирной породы собак небольшие постоянные когти могли выдвигаться, как у супергероя Росомахи, превращаясь в острые когтищи двух сантиметров длиной. И сами лапы были такие мощные, сильные, так мягко ступали по доскам пола и так легко несли ее немаленькое пушистое тело!
Опираясь когтями на сетку вольера, Таня постаралась встать на задние лапы и выяснила, что в таком положении ее голова достает до потолка, а это полтора метра или даже больше.
Звериное тело было гибкое, как ее родное до аварии, тренированное гимнастикой и танцами. Звериное тело умело вышагивать плавно и величаво, грациозно и внезапно резко, чётко, как когда-то прежнее тело вышагивало в ритмах аргентинского танго. Это тело восхищало Таню своей скрытой мощью, своим изяществом, своей полной свободой движений, и она внезапно прониклась нежностью к этому телу, работавшему так легко и совершенно.
Таня кристально ясно поняла, что ей будет ужасно жаль погубить это великолепное творение природы, данное ей в подарок причудницей-судьбой. Очень хотелось увидеть себя целиком, глянуть на свое отражение в зеркале, но в собачьих вольерах трюмо не ставят. Впрочем, оказалось совсем не сложно подавить девичье желание полюбоваться собой и оценить новую внешность: для Тани возможность двигаться значила куда больше красоты, даже окажись она в женском теле, а уж в нынешней ситуации и подавно.
«Правду ли сказал толстяк, что мы все в своем мире умерли? Бедная мамочка! И папа. Хотя папе легче принять для себя мысль, что мне лучше умереть, чем жить - он военный, повидал немало, и тоже давно признал для себя, что жизнь бывает мучительней смерти. Бесконечно жаль родителей девочек, тем нечем утешиться над безмолвными телами дочерей. И получается, что стать обратно людьми мы не сможем, ведь родного нашего тела уже нет».
Таня снова поёжилась, топорща шерсть на загривке. Голову отрубить надо этому магу-злодею за убийство четверых людей!
«Вы, девушки, далеко не первые, кому я подарил любовь иномирных властителей, и пока всё проходило успешно», - вспомнила Таня и невольно утробно зарычала, оскалив зубы. Зайди Набарр в клетку - она бы растерзала его своими новенькими клыками!
«Зачем ему этот приворот? ЗАЧЕМ?! Ради чего убиты молодые девушки, а их сознания заточены в недрах звериных тел?» - бессильно ярилась Таня, нарезая круги по вольеру, то и дело спотыкаясь и наступая на собственный длинный хвост. Ее не бесило заточение в маленьком пространстве: шесть квадратных метров клетки были куда больше кровати, на которой она привыкла проводить сутки напролёт, а вот сидящие в соседних вольерах девушки сходили с ума, всем телом набрасываясь на сетку, истошно визжа и стремясь вырваться из заточения четырех стен и чуждого тела. Таня опасалась, что девочки в самом деле могут навсегда тронуться умом от ощущения себя внутри собаки.
Из-за стоящего оглушающего воя и стонов Таня не расслышала сразу шаги толстяка и его верного помощника (или она не научилась еще доверять своему чуткому слуху), зато отчетливо услышала его рык:
- Клисс, всади им успокоительного, а то опять кого-то потеряем. Жаль будет, после стольких-то хлопот...
Раздалось три тихих хлопка, три повизгивания, и собачий вой быстро сошел на нет. Таня напряженно застыла в углу вольера, приникнув к полу, поджав хвост и готовясь к прыжку. Перед сеткой замаячил толстяк, уставившийся на нее пристальным, оценивающим взглядом.
- Эта почему-то молчит, - с сомнением протянул он. - Может, уже всё, сдохла окончательно?
Таня насторожилась. Учитывая, что тело собаки взирало на мага ясными, горящими ненавистью глазами, говорил он явно не о звере, а именно о ней, о ее личности внутри золотисто-рыжей шкуры. Умереть в этом теле проще, чем она предполагала? А она как-то не определилась пока, хочет ли умирать. На Земле очень хотела, а сейчас...
В нее полетел морозно-синий луч, выброшенный Набарром. Таня отпружинила всеми лапами от пола и шарахнулась в сторону, но опять не справилась с телом и упала на доски, где ее настиг второй такой же луч. Никаких неприятных ощущений луч не вызвал, а маг произнес:
- Хм-ммм... жива ещё и на удивление сдержана и спокойна, хоть ненавидит нас лютой ненавистью. Странно, Клисс, мы впервые сталкиваемся с тем, что девушка не истерит, узнав, что она уже не девушка.
Толстяк захихикал над собственным двусмысленным замечанием, подчеркивая его пошлый второй смысл. Таню затопила искристая благородная ненависть, желание растерзать убийцу! А субтильный товарищ мерзавца согласно хмыкнул, рассматривая Таню, сказал:
- Если она впрямь патологическая лентяйка, то ее мыслительные процессы идут куда медленнее, чем у других, она еще не сообразила, что сменила и мир и тело.
- Тогда ускорим эти процессы.
Толстяк шагнул к двери и распахнул ее. Таня не сдержала вспышки праведного гнева при виде этого отпетого негодяя, и тут, совершенно неожиданно и внезапно, в ответ на ее яркие эмоции в теле пробудился звериный инстинкт. Яростный, первобытный инстинкт, стремящийся покарать того, кто вызвал такие чувства.
Таня бездумно кинулась на Набарра, оскалив пасть, но ее отбросили в сторону хлестким воздушным ударом. Таня взвыла от боли, но снова, как сумела, сгруппировалась для прыжка.
Ее окутало блестящими нитями магии, вздернуло вверх и немилосердно сдавило, так что ребра чуть не хрустнули. Потом нити разжались, с невероятной силой швырнув ее на пол, затем вновь подняли и сдавили. После десятого броска рычание Тани перешло в жалобный скулеж забитого почти до смерти зверька. Тогда толстяк вошел в клетку и за шкирку выволок ее на траву, попутно больно тыкая носом в свои сапоги.