Глянцевая женщина

— У нас все вышло очень-очень плохо, — заговорила вновь актриса, — мы не должны были встречаться так… При таких обстоятельствах. Мы не должны были участвовать в этой мерзкой игре. Это совсем не шутка. Светка использовала нас. Она ведь получила власть над нами. Как Карабас-Барабас над своими куклами. Теперь мы все под колпаком. Она же все обо всех знает. И сводит кого с кем хочет.
— Но нам с тобой она всегда идет навстречу… — робко шепнул Павел Прокофьевич.
— Значит, ей это выгодно. Что-то впоследствии она от этого получит. Мы должны выйти из игры, не ожидая, чем она закончится.
— Но как?
— Давай уедем из Зарубинска. Бросим все и уедем. Вот только как быть с Юлей… Даже не знаю. Она считает меня матерью… Валентина не сможет ее воспитать, я это точно знаю. Слишком уж легкомысленная, ненадежная. Да и пить начала… Шиманский… Он родной отец, он любит Юльку, но… Я не могу ему ее доверить! Он какой-то неискренний, лживый… Да и как он зачал ее?! При каких обстоятельствах?! Не устоял перед несовершеннолетней!
— И все же это его дочь…
— Я понимаю! Но он — гадина! Нет, не отдам я им Юльку. Ведь мы возьмем ее с собой?.. Ведь ты не против?..
Елена Ивановна резко вскочила и сказала:
— Вот истинная потерпевшая — ребенок! Вы понимаете, Павел Прокофьевич?
— Понимаю, — растерянно кивнул тот, ошеломленный резкой переменой.
Теперь Гринева была именно Гриневой, и никем иным. Заложив руки за спину, она энергично зашагала из угла в угол, благо комната была очень большой и не слишком заставленной мебелью.
— Конечно, жаль Алину, но она, как мне кажется, все-таки понимала, что семья строится на лжи и что рано или поздно надо будет за это расплачиваться. А вот ребенок… Впрочем, мы ушли в сторону от поисков преступника. — Она повернулась к Павлу Прокофьевичу: — Вы поняли, что я хотела сыграть Светлану, а вышла почему-то на Алину? Я сама не пойму почему.
— И я, признаться, вначале тоже растерялся. Подумайте, что вас к этому подтолкнуло?
— Честное слово, не могу сказать. Не знаю.
— В этом определенно что-то есть. И для чего-то это было нужно.
— Что вы увидели в этом коротком монологе?
— Прежде всего она — ваша героиня — была напугана.
— А ведь и в самом деле! Но кем же? Или чем? Может быть, сознавала, что, участвуя в непристойностях, она может получить внеюридическое воздаяние свыше?
— А упоминание о том, что Светлана дергает их за ниточки, как кукол? Сравнение ее с Карабасом-Барабасом? Нет-нет, она не только боялась наказания за грехи, но еще и Опасалась конкретного человека! Все же попробуйте сыграть Светлану.
— Хорошо.
Елена Ивановна подошла к зеркалу и критически оглядела себя. Она была одета в элегантное трикотажное платье какого-то дымчато-голубого оттенка, что в сочетании с пепельными волосами, чуть-чуть подкрашенными синим, делало ее похожей на ангорскую кошку. Она взяла темно-вишневую помаду и накрасила губы. Затем стянула волосы резинкой и брызнула лаком на голову, сделав себе гладкую прическу. Из стоявшего на подзеркальной тумбочке флакона побрызгала духами на белый носовой платок и, сжав его в ладонях, повернулась к своему единственному зрителю. Надменный взгляд, сжатые губы и вздернутый подбородок преобразили ее полностью.
— Вы ничего почти не сделали, а вы… уже не вы! — восхитился Чудин.
— Вы физику учили в школе? — спросила актриса.
— Ну да.
— Значит, помните закон под названием «Бритва Оккама». Он гласит: не умножайте сущностей сверх необходимого! Я привыкла во всем обходиться немногим. В том числе и выразительные средства для сцены использую достаточно скупо.
— Браво! — захлопал в ладоши Павел Прокофьевич.
— Вы рано аплодируете. Я не могу войти в образ Светланы.
— Да вы уже вошли в него!
— Отнюдь. Мы с вами не видели эту женщину, но по рассказам знаем ее примерные характеристики — высокомерна, холодна, цинична… Ф-фу! Какая вонь от этих омерзительных духов! Квартиру надо будет потом проветривать в течение многих часов. Они невероятно стойкие.
— Вы что… Вы специально их купили?
 
— А то как же! Целых три пузырька, чтобы смешать три аромата. Правда, купила их задешево. Это так называемые «пробники» — малюсенькие пробирочки, которые покупают на пробу. Ведь я собиралась сыграть предполагаемого убийцу для Виктора Петровича. Но наш великий следователь более не нуждается в моих услугах. Вот я и решила использовать эти приспособления для образа Светланы. Итак, начнем. Вы будете Алиной.
— Помилуйте! Женская роль…
— Вы ничего не говорите. Просто смотрите на меня. Идет?
— Ну хорошо.
— Так вот, — безо всякого перехода начала Елена Ивановна, — ты пошлая гусыня. Мокрая курица. И больше ничего. Да, мы были подругами. Но больше ты не доверяешь мне. Ты целиком поглощена своей любовью. А кто он, твой Сергей? Ничтожество! Молчи! Я знаю, что я говорю. Ему нужна только твоя большая грудь и аппетитная задница. Он же кобель, как все они. Кому ты веришь? Тебе мало Шиманского? Смешные бабы… Ищут принца. Как будто принцы существуют в этой поганой подлой жизни. Да мужики ведь вас используют! А вы готовы на край света за ними бежать!.. Я им давно не доверяю. И ничего от них не жду. Я их использую. И потом выбрасываю. Я знаю, что ты думаешь. Ты вообразила, что я завидую тебе. Это не так. Чему завидовать? Тому, что они сначала на меня кидаются, а потом видят перед собой аппетитную самку, то бишь тебя, и переключаются на твою особу? Ну и что? Такие придурки и не нужны мне. А денежный мешок — пусть ему будет хоть девяносто лет — я всегда найду. Найду и вытряхну. И его денежки плавно перетекут в мой кошелек. Я обеспеченная женщина. И обязана этим только самой себе. А ты… Ты будешь вечно плестись у них в хвосте, как Гюльчатай из народного фильма «Белое солнце пустыни»… Если, конечно, не одумаешься вовремя. Кстати, у нас есть одна общая подруга… И кажется, она к тебе весьма благоволит. Ты не заметила?
Актриса вдруг оборвала себя.
— Есть кто-то третий! — воскликнула она. — Я это чувствую! Между Алиной и Светланой кто-то стоял. И это не Шиманский. И не Сергей. Кто-то еще…
— А о какой подруге вы вдруг заговорили?
— А? Не знаю. Так, вырвалось. Не знаю почему.
— Я не почувствовал исходящей от Светланы угрозы. Только презрение к более непрактичной подруге.
— Я говорю же: есть кто-то третий.
— Эта неведомая нам подруга? Или же… Или же тот подросток, что приходил, как утверждает Зинаида Николаевна, последним?
— Не знаю. Но этот кто-то сыграл большую роль в обострении ситуации.
— Его вы и считаете убийцей? Его или ее…
— Не знаю. Я правда ничего не знаю. Это как пьеса без начала и конца. Тебе позволено взглянуть на очередной эпизод, но будет ли продолжение, неизвестно…
— И еще вопрос, если позволите. Ваши религиозные воззрения, выраженные в эпизоде «Алина — Сергей»… Это, собственно, ваши или же персонажа?
Актриса засмеялась:
— Персонаж я леплю из того, что имею. Мои, так сказать, подручные средства — вот эти руки, эти ноги, этот голос, эта вот голова и все, что бродит в ней. Тем более что я же автор импровизации. Стало быть, и все мысли мои. Но делаю, конечно же, поправку на интеллект.
— Только не в этом случае.
— Ну может быть. — Актриса снова рассмеялась. — Может, Алина и не думала о подобных вещах. А может, они зрели где-то в ее подсознании. Но синдром жертвы налицо.
— А почему?
— Да потому, что она стала жертвой. И притом не случайного убийства, а продуманного. Заранее подготовленного.
— Меня вообще-то заинтересовало в вашей импровизации не это.
— Догадываюсь, что. Мысли о том, кто создал этот мир?
— Вот именно.
— А вы не приходили к мысли, что мы живем в аду? — Отнюдь! Напротив, мы можем попасть в ад. За грехи.
— Неправильно. Трактовка Откровения ошибочна.
— Вот даже как? На протяжении веков?
— Тысячелетий. Люди не любят думать сами — жуют жвачку, подсунутую им другими.