Проклятие

Однако для Серильды и ее отца Скорбная Луна была не столько временем, когда они вспоминали жену и мать, сколько временем особого понимания между ними. Уже за завтраком они начинали грустить наперегонки. Мало-помалу это превратилось в особого рода состязание – кто из двоих тоскливее причитает, кто громче вздыхает и всхлипывает, кто ярче демонстрирует свое отчаяние. Проявления их горя доходили до крайности и становились такими нелепыми, что папе с дочкой ничего не оставалось, как рассмеяться.
У них даже была особая традиция: Серильда брала сборник стихов из школы мадам Зауэр, и они с отцом по очереди читали самые трагические стихи, полные таких слов, как уныние, безотрадный и соловей. Потом за ужином они угощались сладостями из местной пекарни. На столе обязательно была гора булочек с медом или с патокой, что-нибудь такое, что неминуемо вызывало у обоих расстройство желудка – ведь расстроенный желудок лучше разбитого сердца.
Серильда сама удивилась, осознав, как ей дороги эти воспоминания. Ведь те дни должны были быть ужасными. Они и были ужасными. Но было в них и утешение.
Здесь, в Грейвенстоуне, утешительного было мало. Тоска и боль крались за Серильдой по пятам, так что каждое мгновение было наполнено для нее раздражением и горечью.
А еще она не находила себе места от нетерпения.
Почему они не уезжают?
Серильда сидела в большом зале, сердито глядя на мужа. Темные снова праздновали. Что именно? Она не знала, и ей было все равно. Так уж сложилось, что в Скорбную Луну добыча у Охоты была особенно богатой, и темные похищали и убивали больше ни в чем неповинных людей, чем в любое другое полнолуние. Но близилась ночь, а придворные Эрлкинга вместо того, чтобы собираться в путь, предавались необузданному веселью. Кто-то играл на большом органе, охотники пили ежевичное вино и играли в кости и другие игры, в которых проигравший платил не деньгами, а собственной болью и должен был, например, сам отрезать себе ухо.
Все это время Серильда неподвижно сидела на диване, выпрямив спину, будто аршин проглотила. Все тело у нее затекло; ей казалось, что прошло полночи. Она не сводила глаз с детей. Они повесили свои фонарики на ольху еще днем, но ждали наступления темноты, чтобы их зажечь. Эти фонарики символизировали фонарь Велоса, вот только бог уводил тех, кто умер, в край потерянных душ, а фонарики, наоборот, должны были показать покойным дорогу обратно в мир живых, где они смогут хоть на одну ночь повидаться с близкими. Но детям некогда было думать об умерших: как и вся прислуга, они суетились с подносами, полными еды, и графинами с янтарной наливкой.
Серильда предпочла бы, чтобы муж не обращал на нее внимания – обычно так и бывало на подобных застольях. Но нет. Что бы ни происходило вокруг, внимание Эрлкинга было безжалостно приковано к ней. Стоило ей повернуться в его сторону, как она сразу натыкалась на внимательный взгляд, хоть и не могла взять в толк, почему он за ней наблюдает.
Вот его пытливые глаза снова нашли ее в толпе.
С фальшивой улыбкой Серильда подняла бокал шалфейной воды, как бы салютуя Эрлкингу – и тут же пожалела об этом. В свете свечей сверкнули его зубы, и король, оставив какую-то придворную даму, с которой беседовал, направился к ней.
Серильда поспешно помахала Хансу, надеясь, что, если она затеет с ним разговор, Эрлкинг не станет их прерывать. Однако Ханс был слишком занят тем, что наливал эль в кубок одного из охотников, и не смог подойти. А уже в следующее мгновение король устроился на диване рядом с ней.
Серильда не удержалась от разочарованного стона.
– Нравится праздник?
– Кто же знал, что демоны тратят столько времени на еду, питье и, – она указала на стол, за которым с громким стуком бросали кости, – азартные игры.
– Вы, смертные, так не развлекаетесь?
Она досадливо поморщилась.
– Не в этом дело. Я просто не совсем понимаю, что вы празднуете. Для нас Скорбная Луна имеет особое значение – у всех нас есть умершие близкие, которым мы отдаем дань памяти и уважения. Вам повезло – вам-то грустить не о ком, так что это просто очередной повод закатить пир на весь мир.
 
– Знаешь, а ведь эту луну не всегда называли Скорбной.
Серильда насупилась, ненавидя себя за то, что эти слова пробудили в ней интерес.
Они прозвучали, как начало истории.
– Ага, – многозначительно протянул Эрлкинг. – Ты не знала.
– Что-то мне подсказывает, что вы собираетесь меня просветить.
Он усмехнулся, явно колеблясь, но потом – потом все же продолжил.
– До того, как врата Ферлорена затворились, в это полнолуние, именно в эту ночь, душам умерших дозволялось вернуться в мир живых. При свете полной луны они переходили мост. Люди собирались на кладбищах, чтобы сделать подношения богу и попросить его благословения. Тогда это полнолуние называлось Луна Велоса, – это имя Эрлкинг произнес с явным презрением, – хотя Велос был здесь вовсе ни при чем.
– Как это? Разве не он позволял душам вернуться?
Король поднял бровь.
– Не Велос ли забирал эти души, если уж на то пошло?
Серильда нахмурилась.
– Провожать их к мирной загробной жизни – не то же самое, что их похищать.
Эрлкинг поцокал языком.
– Уж очень вы, смертные, любите изображать нас злодеями, а Велос пользуется у вас не меньшим уважением, чем любой из этих напыщенных божков. А ведь бог смерти подчас отнимает души у детей, которые еще даже не родились. Он забирает души женщин во время родов, крестьян, голодающих в неурожай, горожан, принявших страшную смерть от чумы… И при этом он все равно не злодей?
– Велос хотя бы относится к нам с уважением. И вовсе не он вызывает смерть… Он только встречает наши души и отводит нас в Ферлорен, когда мы покидаем царство смертных. Мы оба знаем, что души умерших, оставшиеся здесь, несчастливы. В мире живых им не место.
– У вас чересчур мягкое сердце, моя королева.
– Может быть. Вы отобрали у меня сердце так давно, что я почти забыла, какое оно.
Он посмотрел на нее искоса, лукаво изогнув краешки губ.
– Я хотел бы показать вам врата.
– В Ферлорен? – насторожилась она.
– Да. Там, в ротонде, я видел, что вы ими заинтересовались. А когда еще на них смотреть, если не на Скорбную Луну?
Серильду разобрал смех. Все это звучало так, как будто король желал показать ей что-то невероятно романтичное. Розовый сад, закат. Но нет. Ольховый Король предлагал ей полюбоваться вратами.
– Я предпочла бы туда не соваться, – сказала она вслух. – Я ведь пока что не умерла.
Протянув к ней руку, Эрлкинг провел пальцем по шраму на ее запястье. Серильда отпрянула.
– Пока продолжает действовать заклятие, – ответил он, – вы тоже бессмертны, дорогая супруга. Так что, может быть, вы сами никогда не ступите на мост в Ферлорен.
Серильда бросила на короля испепеляющий взгляд.
– А мне казалось, вы собираетесь убить меня, как только я рожу. Так вы передумали, и я могу вздохнуть с облегчением? – Она подалась к нему. – Может, я начинаю вам нравиться?
Опустив голову, Эрлкинг, казалось, всерьез задумался над ее вопросом. Затем он издал долгий болезненный вздох.
– Нет. Ты права. Я избавлюсь от тебя, когда ты сослужишь свою службу.
Серильда откинулась назад, ошарашенная тем, что он говорит об этом так откровенно.
– И это еще одна причина, – продолжал он, не обратив внимания на ее потрясение, – чтобы мы наслаждались временем, проведенным вместе, – ведь оно не продлится вечно. Сейчас Скорбная Луна. Как знать, вдруг ты повстречаешь кого-нибудь любимых?
Она выдержала его взгляд, пытаясь понять, была ли это просто жестокая шутка. Или Эрлкинг предлагает отвести ее к воротам, чтобы Серильда могла… повидать отца?
Или, может быть, даже маму?
– Нет, – шепнула она. – Не думаю, что это хорошая идея.
– Тебя пугает смерть?
– Не так сильно, как раньше, – внезапно ее осенила странная мысль, и она снова посмотрела на короля. – А вас?