Метель

  
Бенедикт
 
Я стараюсь ничего не пропустить. Волокна одежды, оброненная вещь, ветка, сломанная на высоте человеческого роста, примятая почва… но из-за вьюги ничего толком не разглядеть. Иногда ветер вдруг стихает. Снежная взвесь оседает на землю, как перья из вспоротой подушки, и я почти могу оглядеться вокруг, но это всегда ненадолго. Папа говорил, что еще хуже самой бури тот момент, когда все замирает и ты как будто оказываешься в глазу циклона и снова начинаешь надеяться, но передышка продлится недолго: скоро снова начнется борьба за жизнь. Втянуть голову в плечи, проклиная тебя за то, что слишком тепло оделся и весь вспотел под курткой. Взмокнешь от пота, а потом окоченеешь или потеряешь столько жидкости, что прямо будешь глотать снег. Когда удается разглядеть впереди что-то дальше пяти метров, я снова высматриваю фигуры мальчика или Бесс. Бесс с ее вызывающим видом, вечно задранным вверх подбородком, будто чтобы казаться выше, чем она есть на самом деле. Больше всего людей раздражает этот ее напускной вид — наплевательский, независимый, будто ей все нипочем. Хотя сама по себе она даже привлекательная, даже красивая — смуглая, рыжеволосая, только характер вредный, мне никогда не понять, что у нее на уме. Мне казалось, все равно выйдет что-нибудь хорошее, ведь она образованная и гораздо ученей, чем все, кто живет у нас в округе; ну, это-то немудрено, вдобавок ей самой хотелось сняться с места. Я искал кого-нибудь для малыша, чтоб человек помогал мне и занимался с ним учебой, но она, конечно, очень скоро перестала справляться. Он так много знает всяких книжных мудростей и так мало того, что поможет ему выжить здесь. Можно вдоль и поперек изучить какую-нибудь там тектонику плит, только чем это поможет при землетрясении? Он знает названия всех подводных впадин на земном шаре, но не поймает ни рыбешки, не говоря уже о том, чтоб ее приготовить. Коул сказал, что весной сам им займется и научит всему, что нужно, по крайней мере пройдет с ним «школу выживания по Магнусу»; в плане обычной учебы Коул последний, кто мог бы нас выручить, хотя вроде и рос в городе и по идее должен что-то знать. В любом случае, нельзя держать малыша здесь вечно. Он должен ходить в школу, как и все дети его возраста, и когда это случится, они наверняка попытаются его отобрать. Что, черт возьми, я могу предложить ребенку в такой глуши? Что я могу предложить ему, кроме стылых лесов и бескрайнего снега?
  
Фриман
 
Не в моем характере жаловаться. Бог послал меня сюда, и я хочу верить, что именно Его волей она встретилась мне тогда, когда я совершил свой великий грех. «На каждое дурное дело найдется свое чудо», — говорила Марта. О чуде говорить не стану, но в итоге я решил, что, если помогу ей, это будет как бы возмещение ущерба. Не искупление содеянного и не отпущение греха, но, если она по воле Божьей оказалась единственным свидетелем, значит, есть во всем этом некий умысел. Я смотрел на тело Мэйджика, на красную звезду, которая расплывалась прямо у него на груди, и думал, что этого не может быть, что мне все снится, что это на нем такая крикливая гавайская рубашка, какие любят надевать горе-туристы. Но рука моя все еще сжимала беретту, теплую и привычную. Я не желал ему смерти. Как я мог желать такого?
Я стоял и плакал навзрыд, и вдруг из-за деревьев вышла она. Она была похожа на призрак: белое платье, серебристый пояс, седые волосы до плеч и глаза такие светлые, голубые, будто выцветшие, словно она и не человек. Честно говоря, я при виде ее жутко испугался. Я решил, что она привидение, и прямо весь обмяк, мне казалось, сердце вот-вот выскочит из груди, а сам я сдуюсь, опаду, как лопнувший воздушный шарик. Она смотрела на Мэйджика, лежащего на земле, на звезду, которая расплылась и превратилась в лужу, на кровь, пропитавшую всю его рубашку, смотрела так, словно это просто вещь, лежащая на земле. Она повернула голову ко мне, посмотрела на мою руку, все еще державшую оружие, как на какую-то неважную деталь. А потом посмотрела мне в глаза, казалось, она совсем не боится. Не знаю, что она такого увидела в старом человеке, одетом в костюм, но я припоминаю, что она слегка улыбнулась. Не мне, а чему-то видимому только ей. И уже потом она предложила мне сделку. Не сделку с дьяволом, как я сначала подумал, а уговор с Богом, как сказала она. Вряд ли ее кто-то уполномочил, но она предложила мне форму искупления или возможность доказать, что я заслуживаю снисхождения. Ну скажи мне, Господи, откровенно: почему белая женщина в такой поздний час оказалась посреди Сентрал-парка единственным свидетелем, с единственной защитой — своим ледяным взглядом, если это не знак с Твоей стороны? Только вот с тех пор, когда я просыпаюсь, у моей кровати сидит Мэйджик. Ничего не говорит, лицо белое, ладонь прижата к груди, как будто он стыдится дыры, и хочется ее прикрыть, а мне остается лишь клясть себя за то, что поддался гневу, который мне так несвойственен, и оплакивать своего мальчика.
   
Бенедикт
 
Снег мне выше колена. Каждый шаг дается с трудом. Каждый шаг как ожог. Хотя такое в моей жизни уже бывало. Редко, но бывало: мальчишками нам случалось иногда завязнуть с лесу вместе с папой во время обхода ловушек или охоты, если вдруг снега выпадало больше, чем он ожидал, хотя погоду он угадывал почти всегда. Мы всегда возвращались домой целыми и невредимыми, если были недалеко от дома, чтобы мама не волновалась, или он придумывал, где укрыться и пересидеть снегопад. Я никогда не видел его встревоженным, испуганным. Казалось, он знает каждый овраг, пещеру, упавшее дерево. Я думал, что он сам создал этот пейзаж, расчертил впадины и возвышенности, задал русло каждого ручья. Если б меня услышала мама, она бы закричала, что я богохульствую. С Богом шутить нельзя. И все равно в детстве я верил, что именно папа создал все вокруг и ни один человек не может знать и уметь всего того, что знает он. Когда я спрашивал его, как так получается и откуда он все знает, он в ответ улыбался. Он говорил, что знает далеко не все, но что главное, если попал в трудную ситуацию, не только опыт, а умение доверять своей интуиции. Папа верил, что ничто не может заменить инстинкт, доставшийся нам от первобытного человека, что надо слушать себя и природу. Если прислушаться и вглядеться, она даст нам все нужные подсказки — хотя бы тем, как переменился ветер или что замолкнут птицы. А вот Фэй это даже позабавило: она сказала, что ее нью-йоркские друзья платят кучу денег за разные курсы, где им помогают обрести свое природное «я», разбудить в себе первобытного, инстинктивного человека. Здесь-то первобытный человек просыпается мигом, без него из дома не выйдешь. Томас говорил, что тут, может быть, одно из последних мест, где природа еще удерживает позиции, пока где-то вырубают леса, разливается на пляжах нефть и тают ледники. Окажись мы тут на век раньше, мы бы не заметили разницы, разве что какие-то мелкие детали. Интересно, как бы папа действовал на моем месте, как бы он вел поиски ребенка. Но, конечно, не было случая, чтобы он с нами потерялся в лесу или отпустил нас одних в чащу. Такого не могло случиться. Он был слишком умен и никогда бы не допустил такой ошибки.
  
Коул
 
Негра Бенедикт не позвал. А жаль: в его возрасте ненароком оступишься, упадешь — и, так сказать, два зайца одним выстрелом. Я надеялся, что он сдохнет в первую же зиму, даже спорил на это с Клиффордом. Не знаю почему, но Клиффорд с самого начала думал, что тот продержится дольше, потому что служил в армии. И он оказался прав, негр все еще жив. Поганое семя, ничто их не берет, живучие, как тараканы или скорпионы. Говорят, скорпионы выживают даже при атомном взрыве, я думаю, эти сраные негры — тоже. Жена Салли пустила его в свой дом. Потому что ей после аварии там жить стало не по карману. Больничные счета надо оплачивать, вот и пришлось ей сдать дом как «хижину на краю света», а ведь эту хижину ее Салли строил своими руками. Клиффорд сказал, что вдова спит в мотеле возле больницы и убирает чужие дома, чтобы оплачивать врачей и лекарства, но без страховки все равно не хватает. Приличная женщина Лоис, а сдала собственный дом негру. Он выложил пачку долларов, как она могла отказать, тут съемщики толпами не ходят. Оборудованием дома Салли особо не занимался, хотя в нем жила его жена. Немного женщин согласится жить здесь, вести хозяйство, чинить все, что ломается, и обслуживать мужика. Только такие, которые уже по возрасту не могут иметь детей и рады, что хоть какой-то мужик им достался, но жить тут нелегко. Девка эта, конечно, не в счет. Мы с Клиффордом глазам своим не поверили, когда увидели, как она в первое лето вырядилась в купальник, будто на пляже, а ведь было не сильно жарко. Он сказал, что ему прямо не по себе, так странно видеть женское тело, стройное, не обрюзгшее, при всем, что надо и где надо. Вот уж точно: тащить сюда такую девку — даром дразнить людей. Наверняка огребешь проблем себе на голову, только вот Бенедикт вряд ли это понимает. В любой момент может случиться что угодно. Не я один это вижу, кое у кого аж слюнки текут, а Магнуса-то больше нет, защиты искать не у кого.