Защитница. Любовь, ненависть и белые ночи
– Обоих накормлю, – спокойно пообещала она. – Только скажите, где и как, я сама все сварю и принесу.
– Скажу, – пообещал Петр Никитич. – Но условие одно, жесткое.
Анна Ивановна напряглась, не понимая, что за условие выдвинет суровый конвоир.
– Никаких передач, кроме еды. Налили в миску, через меня передали. Потом забрали посуду. Никаких разговоров. Никаких записок.
Куницына с облегчением вздохнула:
– А посмотреть на него хоть можно будет?
– Можно, – разрешил конвоир. – Еще, мать, насмотришься. Чует мое сердце – суд быстрым не будет.
– Почему? – робко спросила она.
Он сначала не ответил, лишь ус свой потеребил. Потом все-таки сказал с нескрываемым недовольством:
– Адвокатов больно много – раз. Второй пацан доверия не внушает – два. Да и не люблю я весь этот цирк выездной. Театр прям устроили, со сценой даже. Не нужно было из города уезжать. В облсуде все налажено. Подсудимых на ночь – в тюрьму. Там еда, баня, врач. А здесь непонятно, чего ждать. Точно, не суд, а театр.
Это и был театр.
Любичане, кроме кино и танцев, ходили во Дворец культуры на самодеятельные спектакли; несорванные афиши последней постановки еще белели на столбах. «Преступление и наказание» по Достоевскому. Теперь предстояло представление примерно на ту же тему. Но не все разойдутся по домам после занавеса…
А еще Ольга впервые встретилась со своим подзащитным.
Поначалу, в приватной, так сказать, беседе, начальник конвойной команды Григоренко ей отказал: мол, это не его вопрос, да и нет специализированных помещений. Впрочем, это был действительно не его вопрос, москвичи просто прощупали почву. Они подошли к судье – подсудимые во время процесса числятся «за судом».
Денисов ответил не мгновенно, чем тут же воспользовался Олег Всеволодович:
– Вы хотите, чтоб жалобы начали писаться еще до процесса? – мягко улыбнулся Багров.
Он и в самом деле умел быть неприятным, всегда оставаясь вежливым. Всем известно, что отказ подзащитному в свидании с адвокатом – грубейшее нарушение права подсудимого на защиту. Причем должно быть предоставлено не просто свидание, а свидание наедине. За таким нарушением вполне может последовать отмена приговора.
Показал судье зубы хитрый Олег Всеволодович и сам же предложил столь любимый адвокатами компромисс.
Свидания никто не просил. Соответственно, никто в нем и не отказывал. Нужды во встрече наедине тоже, по мнению Ольги, не имелось. Просто прапорщик Григоренко, по указанию местного руководства, завел парня в крошечный кабинетик убиенного замначальника РОВД и остался там тоже. А вслед за ними зашла Шеметова.
Присутствие Петра Никитича ей не мешало, как и младшему Куницыну. Конвоир вел себя строго, но по-человечески, без мелких пакостей, которые мог бы раскидывать бесконечно в силу занимаемой должности. Ну и, наконец, вряд ли он будет в ходе суда как-то общаться с участниками процесса, кроме подсудимых. Его дело – сторожить.
– Как себя чувствуешь? – спросила Ольга.
– Нормально, – ответил Леша.
Он был очень похож на своего отца, Виктора, только, понятно, моложе и сильно исхудавший. Впрочем, Шеметова не видела его до тюрьмы, может, просто гены такие, отец Лешки тоже в свои сорок девять еще не имел живота.
– Нашу задачу понимаешь? – спросила Ольга.
– Я свою задачу выполнил, – зло ухмыльнулся парень.
– Ты только судье так не скажи, – нахмурилась Шеметова.
– Почему? – Похоже, Леша именно так и собирался объяснить свой страшный поступок.
– Потому что сидеть тебе тогда всю жизнь, Леша, – объяснила Ольга.
– Мне и так сидеть всю жизнь, – безнадежно отмахнулся парень. – Пока мораторий действует.
Шеметова отметила и мужество парня, и его неготовность к активной борьбе за самого себя.
– Не факт, – осторожно выдала она немного надежды. – Если сумеем объяснить суду, что происходило все эти десять последних лет, – может, будет облегчение.
– Будет, не будет, – вздохнул Лешка. – Вы хоть Ваську отмажьте, он-то вообще ни при чем. Дурачок же.
– Васей занимается мой коллега, Олег Всеволодович Багров, – объяснила Ольга. – А я – твой адвокат. И, пожалуйста, делай все так, как я говорю.
– Сделаю, – тихо сказал парнишка. – Я маме обещал.
– Вот и хорошо, – подвела черту Шеметова. – Что ты ответишь на вопрос: сожалеешь ли о случившемся?
– Что в тюрьме – сожалею. Что стрельнул – нет.
– Ответ неправильный, – мягко сказала Ольга. – Да и нечестный.
– Почему ж нечестный? – взвился Куницын.
– Потому что раз сожалеешь о тюрьме, то должен и о выстреле сожалеть. Они же неразделимы.
Лешка задумался. Наконец, был вынужден согласиться. Однако на своем стоял крепко.
– Ладно, сожалею, раз в тюрьме. Но больше никто не будет позорить ни меня, ни мать с отцом.
– Леш, было много способов избавить семью от, как ты говоришь, позора. Ты выбрал наихудший.
– Почему это? – Лешка как волчонок посмотрел на девушку.
«А мы ведь близкого возраста, – некстати подумала Шеметова. – Через десять лет разницы почти не заметишь. А уж через двадцать…»
Вслух же ответила:
– Все потому же. Ты в тюрьме. Мать в слезах. – Она специально раскачивала установки пацана, чтобы навязать – если не получится объяснить – свою волю. Ибо с его робингудовскими идеями выйти из тюрьмы ему точно не светит.
Так и сказала:
– Если ты не будешь меня слушать – это может быть навсегда.
(И подумала, что это может быть навсегда, даже если мальчишка будет ее слушать. И впервые пожалела, что доверилась Анне Ивановне, не съездила заранее пару раз в архангельскую тюрьму.)
– Я вас буду слушать, – тихо сказал он.
– Вот и слушай, – сказала Ольга, после чего изложила свою точку зрения на случившееся: – Алексей Васильевич сделал плохое дело. Он свою любовь перевел в ненависть. Любовь к твоей маме в ненависть к тебе.
Юноша молча кивнул.
– Он испортил тебе детство и юность. А твоих родителей держал в страхе за тебя.
Снова кивок.
– Но было много разных вариантов избавиться от кошмара.
– Не было, – возразил тот. – Мы все старались.
– Было, – жестко сказала Шеметова. – Убийство – всегда худший вариант. Было, Леша. Просто ты, по молодости, по глупости, по горячности, этих вариантов не нашел.
– Ладно, пусть так, – смирился он. Обещал же маме.
– Вот как ты должен отвечать. И думать должен так же. Потому что это – правда.
Парень молчал.
– В общем, наша линия защиты простая. Мы во всем будем придерживаться правды. Рассказывай все как есть. Без выводов и домыслов. Просто как все было. Если я покажу тебе так, – Ольга растопырила свою пятерню, – требуй возможности посоветоваться с адвокатом. Или не отвечай на вопрос. Скажи «не помню», «забыл». Но это тактика. Стратегия же простая: мы будем говорить правду. И ее должно быть много. Мне нужно, чтобы все поняли: нормальный незлой парнишка не будет ни с того ни с сего стрелять в людей. Ты понял?
– Да, – теперь уже не пряча глаз, ответил Лешка.
Ольга вышла со встречи неудовлетворенная. Парень настроен неправильно. Это может сильно им помешать. Ну, ничего, на процессе тоже можно общаться.
А сменила ее в том же самом кабинете Анна Ивановна.
Прапорщик все же дал ей посидеть с сыном.
Он ел, она на него смотрела. Дала себе слово не плакать, но плакала. К концу короткой встречи слезы текли и по Лешкиным щекам.
Он ушел, сопровождаемый Григоренко. Руки, правда, не назад заложены, а вперед. Под жестким надзором ко всему готового конвоира. Нес миску с наваристым мясным борщом для Васьки. За ним, неуклюже вышагивавшим на по-мальчишечьи тонких ногах, оставался запах вкуснейшего блюда. И вкус беды…
Адвокаты же сходили пообедать в разведанную Багровым столовку.
Там москвичей действительно приветили. Десять сортов начиненных вкусностями «калиток» не предлагали. Но пища была свежей, аппетитной и, что крайне важно для взыскательной Шеметовой, без отвратного аромата общепита – запаха старого подгоревшего масла, плохо мытой посуды и не вовремя выброшенных пищевых отходов.