Ротмистр Гордеев 3 (СИ)

[2] «Хаки» — так буры называли английских солдат, после того, как английская армия, понеся огромные потери, сменила яркие красные мундиры на форму расцветки хаки.
[3] «Два шиллинга, два шиллинга, господин» (искаженный африкаанс).
  
Глава 11
 
Соня обеспокоена и не скрывает. Все пытается выспросить, что за кошмары мне снятся такие.
И что мне ей сказать? Что меня, пришельца из другого мира вдруг стала мучить память прежнего владельца этого тела?
Поверит как Николов? Вряд ли. Поэтому приходится отвечать уклончиво — мол, новая контузия вытаскивает из памяти фрагменты южноафриканских приключений. Не самые лучшие воспоминания. И ни слова, что меня беспокоит пробуждение подлинного хозяина этого тела. А я только в нем освоился… Можно сказать, начал жить на полную и получать удовольствие.
Вот только сразу встаёт второй вопрос: как на мне скажется пробуждение сознания Гордеева? А если оно будет проявляться не только во снах? А если он постарается вернуть контроль над своим телом, и мое сознание, сознание Лехи Шейнина, старлея российской армии из 21-го века, задвинет куда-нибудь или вообще отправит в небытие?
Единственный с кем я могу поделиться своими опасениями и страхами — Николов. Только он знает правду.
Накормив меня очередным безвкусным завтраком, Соня приводит Обнорского. Тот расспрашивает про сны. Интересуется, почему вдруг они начали меня беспокоить?
Стараюсь отвечать честно, насколько это вообще в моей ситуации возможно.
— П-прежде м-мне никогд-да не сн-нились мои п-похождения у б-буров. Т-тем б-более, в виде к-кошмаров. Оч-чень д-детальных.
— Так-так. Если не затруднит, расскажите в подробностях, — Обнорский само внимание.
Сонечка тоже навострила свои хорошенькие ушки.
— Х-хорош-шо.
Пересказываю оба сна, предусмотрительно умалчивая о пикантных моментах. Ни к чему берегине знать про мужские соблазны Гордеева.
Сергей Иваныч задумчиво покусывает нижнюю губу, проверяя мои рефлексы с помощью медицинского молоточка.
— А что вам обычно снится, Николай Михалыч?
Пытаюсь припомнить. Сны у меня и дома были нечастыми, а с момента переноса в тело Гордеева практически прекратились. Просто закрывал глаза, а потом открывал, вплоть до новой контузии.
Так и отвечаю, умалчивая про перенос.
— Голова предмет тёмный и до сих пор мало изученный, — говорит эскулап/
Невольно хмыкаю. Уж больно он сейчас напоминает одного известного киноперсонажа.
— Правда, господин Фрейд в Вене пытается разобраться в ней со своими учениками, но уж больно срамные мысли высказывает…
Обнорский искоса бросает осторожный взгляд на мадмуазель Серебрякову, явно не желая шокировать девичьи ушки скабрёзностями про орально-генитально-анальные фиксации, Эдипов комплекс и прочие измышления Венской школы психоанализа.
В палату заглядывает Даша.
— Сергей Иваныч, там Владимир Алексеевич… господин Гиляровский господина ротмистра спрашивает.
— Ну, раз спрашивает, то отчего бы и не побеседовать им между собой? — Обнорский встает, давай понять, что беседа о состоянии моего здоровья на этот раз окончена, — От себя же добавлю, что вам стоит прописать хорошие физические нагрузки, прогулки на свежем воздухе, спокойствие. Старайтесь не напрягать мозг всякими страстями и нервическими задачами. Покой и добрые мысли — это все, что пока современная медицина может предложить для вашего излечения от контузии. А вот алкоголь надобно вовсе исключить из рациона, как бы соблазнительно не казалось вам его употребление с друзьями-соратниками.
Они с Соней уходят.
Даша впускает в палату Гиляровского в накинутом на плечи белом медицинском халате. Дядя Гиляй крепко пожимает мою руку.
— Ну-с, Николай Михалыч, договорился я с Яковом Семенычем. Он согласен вас выслушать и принять извинения, буде они последуют.
— Вы обговорили, где мы можем встретиться для разговора?
— Конечно. Соколово-Струнин предлагает в столовой графа Игнатьева на вокзале. Вы знаете, где это?
— Да, приходилось бывать.
 
— Он будет там в два часа по полудни.
— Спасибо за посредничество, Владимир Алексеевич.
До обеда заглядываю в общую палату, где лежит Горощеня.
Лявон по-прежнему без сознания. Но жив — грудь медленно вздымается от дыхания. Пульс замедленный.
Прошу сестричку, немолодую, деревенского вида женщину, быть с моим Лихом Одноглазым повнимательнее. Пытаюсь сунуть деньги в подкрепление своей просьбы, но та чуть было не обиделась на меня смертельно.
— Нешто ж я за деньги? То мое монашеское служение, сударь мой!
— А если это пожертвование вашему монастырю? Чтобы служили молитвы за победу русского оружия, да молились во здравие живых, исцеление раненых, и упокой души погибших!
— В этом отказать не могу.
Она убирает деньги в кармашек белого передника.
Стучусь в кабинет к Обнорскому. Отпрашиваюсь на отлучку из госпиталя на пару часов и прошу выдать мундир — не в больничном же халате мне по Лаояну рассекать. Не поймут-с — Азия-с…
Обнорский против краткосрочной отлучки из госпиталя не возражает.
— Только обещайте, ротмистр, вина не пить, острым и соленым не злоупотреблять.
— Про вино понимаю и обещаюсь, а чем плохо острое и соленое?
— Острое, да соленое возбуждают мозг, а нам его, напротив, надо успокоить.
— Клянусь не солить и не перчить более, чем повара господина Игнатьева положат в блюда при готовке.
— А у графа нет поваров.
— Как — нет? А кто же готовит?
— Сам и готовит, — усмехается Обнорский. — а еще помощник его, служивший у них в доме поваром. И постарайтесь не задерживаться. В 17 часов в госпиталь ожидается командующий с наместником для награждения отличившихся героев. Вас, в том числе.
— Не задержусь, Сергей Иваныч, не сомневайтесь.
В госпитальной каптерке с помощью Сони облачаюсь в парадный мундир. Берегиня тщательно смахивает с него приставшие пылинки. Мундир болтается на мне, как на вешалке — отощал я на больничных харчах.
— Может, пойти с тобой? — в глазах девушки искренняя забота, — Вдруг тебе станет нехорошо? Ты все-таки еще недостаточно окреп.
— С-сонечка, г-голубушка, д-дело эт-то п-промеж д-д-двух м-мужчин в-вышло. Я б-благодарен теб-бе за за-заботу, но, по-поверь, б-барышням в эти м-мужские игры л-лучше не ме-мешаться.
— Игры?
— Н-не с-сердись, ду-душа м-моя, неуд-дачное с-слово уп-потребил.
Целую ее в щечку, а так хочется — в губы. С улыбкой смотрю в глаза берегини. Так бы и утонул в этих омутах. Надеюсь, мы оба уцелеем в этой мясорубке и живыми и здоровыми встретим ее финал. Каким бы он ни был.
На улице проливной дождь ненадолго сменился просветлением в облаках. Даже солнышко выглянуло. Хорошо, поверх грязевых хлябей тыловое ведомство удосужилось проложить деревянные тротуары-мостки, так что можно не вязнуть в грязи.
Победа под Лаояном — а что же это, как не победа, если японцы отступили от наших позиций, и теперь, по слухам, выстраивают линию обороны не хуже, чем устроил здесь под Лаояном перестраховщик Куропаткин, — превратила город из прифронтового в тыловой.
Эх, посмотреть бы на эту линию обороны, сходить в рейд по японским тылам, как в доброе и не такое уж давнее время! А то сдается мне — без должной разведки наши наступающие части могут обломать себе зубы о японские укрепления, заграждения из колючей проволоки, долговременные огневые точки и закрытые артиллерийские позиции. Хорошо бы протолкнуть идею рейда Куропаткину сегодня, после награждения.
Замечтался и чуть не впилился под рикшу с важным седоком с золотыми погонами.
— Побле-гися! Беле-гися!!! — визжит босоногий рикша с длиной смоляной косой, торчащей из-под плетеной конусообразной соломенной шляпы.
Еле успеваю отскочить. Рикша проносится мимо, мелькая пятками, катится в его коляске дальше тучный полковник в пенсне, неодобрительно фыркнувший что-то в мою сторону.
Вот и вокзал.