Неблагая

И прежде чем я успеваю обрушить все вокруг, в комнату вламывается Исольда. Ей стоит большого труда распахнуть дверь против ветра, а потом та с грохотом захлопывается.
Ветер спутывает ее короткие волосы. Она что-то говорит, но слов не разобрать.
Сейчас нельзя, спорит какая-то часть меня. Ты не имеешь права на распад. Остановись.
Но эти мысли бесполезны. Я ничего не контролирую.
— Сили!
Сквозь пелену хаоса я слышу свое имя. Исольда движется ко мне, борясь со стихией. Она обхватывает меня своими тощими руками, прижимает мои руки к бокам, как щит. Как обещание, что она меня ни за что не отпустит.
— Сили, пожалуйста. Родная, остановись. Все хорошо. У нас все будет хорошо, — почти шепчет она.
Ветер резко стихает, и в комнате повисают неуютная тишина и покой. Ноги меня не держат. Я падаю на пол, и Исольда медленно опускается рядом со мной.
Я сворачиваюсь калачиком, обнимая колени.
Остановись, остановись, остановись.
На моих губах что-то мокрое и соленое.
Остановись, остановись, остановись.
Я как будто смотрю сквозь предметы, я как будто не здесь. Меня гладит по голове чья-то нежная рука, я слышу ласковый голос. Все это не заполняет ужасную пустоту в моей груди. Эта пустота черна, глубока, и она всасывает меня.
Я кладу голову на колени сестре и зарываюсь лицом в ее грязную рубашку.
— Прости… — слышу я свой собственный сдавленный писк. — Прости, прости меня… — Я снова и снова повторяю эти слова, и мои слезы насквозь пропитывают ее рубашку.
— Т-с-с, тише, — баюкает меня Исольда. Ее пальцы карманника удивительно нежно гладят меня по волосам. Совсем как руки мамы, когда мы в детстве болели или истерили. Как же она похожа на нашу маму.
Я больше никогда не увижу маму.
Никогда.
Из меня вырывается вторая волна рыданий.
Исольда довольно долго сидит со мной, мягко качает и шепчет утешения. Потерявшись в потоке чувств, я теряю представление о времени.
В моих мыслях снова и снова крутятся одни и те же сомнения, страхи и ненависть к себе, и мне уже кажется, что я навсегда останусь здесь, на полу, такая больная, слабая и потерянная — до конца своих дней.
Я так устала. Не спрашивая мнения еще бушующей части меня, силы иссякают, я опустошена и уже почти не плачу, только трясусь.
Наконец я беру себя в руки и даже ухитряюсь сесть. Исольда мягко гладит меня по спине, как делала мама, когда я успокаивалась после припадка. Она всегда так делает — с тех пор как мы покинули дом и стали сами о себе заботиться.
— Мне страшно, Сол. — Мой голос дрожит, я еле слышно пищу. Ненавижу такое. Ненавижу, когда говорю как беспомощный ребенок. Ненавижу, когда из меня хаотично прет магия.
Сестра отвечает не сразу:
— Мне тоже.
Я не осмеливаюсь спросить, что ее пугает. Я боюсь, что ее ответ будет: «Ты, Силс».
Ночью я сплю хуже, чем обычно.
Это досадно, потому что сейчас отдых мне особенно нужен. До утра я мучаюсь странным невнятным пребыванием между сном и явью, ворочаясь в кровати, которую делю с Исольдой. Она, разумеется, отрубилась, едва коснувшись подушки.
Олани занимает вторую кровать, и Рейз, заявившийся гораздо позже общего отбоя, достает из своей сумки спальный мешок. Потом раскатывает его в узком пространстве между кроватями, и почти сразу же его дыхание становится сонным, медленным и ровным.
Я просыпаюсь еще до рассвета и продолжаю таращиться в идеальную черноту дальней стены. Я надеялась, что высплюсь, но голова еще гудит. Боль в теле тоже не проходит.
Я жду, наедине со своими мыслями. Они беспокойно мечутся, постоянно возвращаясь к Рейзу и Олани. Ох, как мало мы о них знаем.
Когда с первыми проблесками рассвета черные тени начинают сереть, встает Олани. Сперва она неспешно потягивается, потом садится в постели. Когда она встает и идет умываться, я делаю вид, что еще сплю. Слушаю, как шуршит ее одежда, как она собирается. Дверь открывается, потом захлопывается.
Я снова одна.
Еще несколько мгновений я слушаю ровное дыхание сестры и Рейза. Меня окутывает сонная предрассветная патока. Едва я, расслабившись, проваливаюсь в дрему, как дверь резко распахивается и входит Олани, без малейших признаков прежнего спокойствия.
 
Я тут же перестаю притворяться и вскакиваю.
— Что случилось?
Она уже схватила сумку и посох.
— Э-э-э… — Олани выглядит испуганной и не находит слов. — Ничего. Просто пора уходить.
Она резко тычет Рейза посохом.
— Вставай!
Я бы, конечно, предпочла знать, что нам угрожает, но сейчас просто слушаюсь. Трясу Исольду, сперва осторожно. Она стонет и зарывается носом в подушку.
— Давай, Сол. Ты же сама вчера говорила, что нам некогда спать.
— Это было до того, как я заснула, — бубнит она. — Теперь я в команде сонь.
Жестоко и бессердечно, подтверждая, что не все ужасные слухи о подменышах являются ложью, я сдергиваю с нее одеяло.
— Жаль. Что-то случилось. Надо уходить.
Это ее включает. Исольда поднимает голову, вся лохматая, глаза едва открываются.
— Чего-чего?
— Не знаю. — Я встаю и тянусь за своим рыжим платьем. — Олани не объяснила.
Это относится к стоящей позади меня девушке, но она не слышит. Олани занята тем, что судорожно шепчет что-то Рейзу, до которого доходит едва ли каждое третье слово. Вдруг его глаза расширяются.
— Она послала ее?
Олани хмурится и кивает.
— Уверена? Я думал, такие ценные персоны не покидают город.
Она поглядывает на нас с неловкостью.
— Я сама ее видела. Если они нас и тут нашли, то времени мало. Поднимайся давай!
Рейз уже поднимается на ноги, весь бледнее обычного. Исольда тоже встает, хотя и продолжает ворчать.
— Кого ты видела?
Они делают вид, что не слышат вопроса.
— Мне кажется, вам хотя бы из вежливости стоит сообщить нам, кто за нами охотится, — замечаю я, привычно, не глядя, заплетая косу.
Рейз оборачивается ко мне, беспорядочно размахивая руками в попытках сунуть их в рукава куртки. Он явно раздражен.
— Думаю, вы уже знакомы с Арис. По крайней мере, виделись.
Я замечаю, как он сутулится, как Олани сжимает посох побелевшими от напряжения пальцами. Как они отводят от меня взгляд.
Потихоньку кусочки складываются в единое целое. Угроза — та, от которой мы с Исольдой удрали, а они — нет.
— Чародейка, которая гналась за нами в Ревелнокс?
Тишину нарушают лишь шорох быстро надеваемой одежды и скрип шнурков.
Затем, с пронзительной прямотой, возведенной Олани в ранг искусства, звучит:
— Да.
Исольда уже почти проснулась — во всяком случае, шнурки ботинок она терзает так, будто у нее с ними личные счеты.
— Так если она внизу, как мы проберемся мимо нее незамеченными?
Рейз и Олани переглядываются.
— Ну нет, — говорит он. — Ты что, я же только проснулся.
Она поднимает брови и демонстративно скрещивает руки.
Рейз глубоко вздыхает, приглаживает обеими пятернями волосы.
— Ненавижу тебя. Ладно, открывай окно.
Когда Олани выполняет просьбу, он обращается к нам с Исольдой.
— Отвлекающий маневр.
Я расхаживаю взад-вперед по комнате и едва его слышу. Не могу поверить. Наверное, я сплю и это сон.
— Все готовы?
Рейз надевает рюкзак, отходит к окну. У Олани сумка на плече, плащ на спине. У нас тоже что-то должно быть, но мы с Исольдой потеряли все вместе с вагончиком, поэтому, думаю, хорошо уже, что мы хотя бы одеты.
И вдруг…
Я даже не знаю, как описать то, что происходит дальше. Попробую как есть.
Очертания Рейза — от рыжих волос до розовых щек, от длинного темного плаща до блестящих коричневых сапог — расплываются. Цветовые пятна свертываются, потом снова расправляются и обретают новый облик.
Облик ястреба.
Ястреб делает круг над нашими головами и с криком вылетает в окно. Олани разочарованно вздыхает и качает головой. Проходя мимо, я слышу, как она бормочет: «Оболтус и позер».