"Фантастика 2024-23".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Зачем плохое о людях говорите, дети? – выловив знакомые слова в незнакомой речи, укоризненно вздохнул дон Педро. – Все люди равны друг другу…
Алексей и Полина дружно обернулись. Дон Педро напялил плоскую фетровую шляпу, эдакий блин с полями, донельзя похожий на старинный испанский шлем, и теперь крайне напоминал Дон Кихота: то же субтильное телосложение, козлиная бородка, нелепые усы и глаза, пылающие безумным желанием облагодетельствовать весь мир.
– Угу, – вновь перейдя на русский, откровенно фыркнул Пелевин. – Правда, некоторые равнее других, а так сплошное человеколюбие. Особенно среди каннибалов.
Дон Кихот Африканский встопорщил бородку, сложил ладони лодочкой и, покачивая головой на каждом шагу, принялся вышагивать по пятачку напротив путников.
– Человекам пристали кротость, всепрощение и доброта бесконечная, – проповедник, дойдя до угла площади, кинул косой взгляд на Алексея и Полю, четко, словно вымуштрованный солдатик, развернулся через плечо и пошагал к противоположному краю. – Потому как добро, порожденное добром, наполняет мир радостью и светом, а зло бесплодно, аки пустошь каменная…
– Голодное брюхо к учению глухо, – переведя фразу на английский, Пелевин вклинился в поток речи. – И вообще голод – он скотинит и зверит человека, факт. Нам бы перекусить чего, утолить животный голод, так сказать. А опосля, – траппер, решительно выставив ладонь вперед, пресёк спич возмущенно вскинувшегося проповедника и довершил фразу, – и про духовный голод можно будет перемолвиться. Наскоро.
Дон Педро, размышляя о чем-то про себя, недовольно пожевал губами, еле слышным шепотом отдал неграм какие-то распоряжения и, не переставая бурчать о необходимости добра, взмахом руки позвал путешественников за собой.
– То ли блаженный, то ли блажной, – Алексей прицеливающимся взглядом мазнул по спине дона Педро и, аккуратно сдвинув предохранитель винтовки, зашагал следом.
Белый моралист с вкрадчивыми речами понравился ему куда меньше, чем чернокожие с копьями. Не то слово – не понравился! Вызвал откровенно брезгливое неприятие. Вроде, голос пуховый, взгляд медовый, речи и улыбка слащавые, а поди ж ты: глядишь на человека, а видишь копошение змеиной свадьбы. И не то чтобы страшно это – противно. Самое паршивое – проповедник насквозь непонятен как личность, а где и как добыть информацию о нём – неизвестно. Оставалась слабая надежда сделать какие-никакие выводы о сущности велеречивого хозяина по убранству его жилища и по тому, как обставлена будет трапеза. Если вообще будет. А заодно станет ясно, кто они тут, невольные гости или все ж таки пленники. Да и есть хотелось отчаянно.
Путь до жилища главы общины оказался недолгим. Обогнув пару каменных хижин, дон Педро ловко сиганул через невысокий каменный заборчик и проворно затопотился к живописным развалинам возле самого подножия башнепирамиды. При ближайшем рассмотрении оказалось, что развалины приведены в жилой вид: прорехи в стенах снаружи заделаны осколками каменных плит, а изнутри завешены циновками и гобеленами, стрехи крыши восстановлены и покрыты пальмовыми листьями, в окна вставлен бычий пузырь, а в паре проёмов даже имеются грязные стекла. Правда, внутреннее убранство если чем-то и могло потрясти, так разве что отсутствием разнообразия. Пара узких скамеек из плохо оструганных досок, по-видимому, посадочные места для гостей, ветхое кресло-качалка, наверняка предмет невыносимой гордости хозяина и зависти иных жителей общины. Помимо сидений в хижине присутствовали колченогий, ровесник кресла, стол, плетеный короб и широченная, водруженная на пару чурбаков, доска. Последнюю правильнее было бы именовать кроватью, потому как она была застелена относительно чистым лоскутным покрывальцем. А прямо напротив кресла к стене на уровне глаз был накрепко пришпилен фотографический портрет, с которого, воинственно топорща густую, как лесная чаща, бородищу и хмуря мохнатые брови, задумчиво взирал немолодой крестьянин в косоворотке. Признав в мужике графа Толстого, Алексей от неожиданности попятился. Уперевшись спиной в стену, траппер чертыхнулся и, раздраженно подергивая щекой, сплюнул. Ещё во время обитания в Екатеринбурге, изображения Льва Николаича он неоднократно видел в журналах. Читая о малопонятных чудачествах и выходках титулованного, Пелевин немало удивлялся и даже, помнится, решил для себя, что все писатели, как и прочие премудрые бездельники, слегка того. Не в себе, одним словом. А уж столкнуться нос к носу пусть не с ним самим, а с его изображением, и не где-нибудь, а в диких африках, вовсе не ожидал. Полина скользнула по портрету равнодушным взглядом. Не узнала.
 
Одновременно с появлением хозяина и гостей в доме началась деловитая суета: две негритянки в пестрых бумазейных платьях, под ворчливым присмотром третьей, застелили стол потрепанной льняной скатеркой, придавив её края массивными бронзовыми канделябрами с самодельными свечами. Вроде бы, старинными, и вроде бы местной работы. Судя по шипящему треску сгорающих фитилей и приторно-пыльному амбре плавящегося воска, и подсвечники, и свечи изготавливали практически одновременно. Закончив декорировать стол и повинуясь молчаливому жесту дона Педро, прислуга испуганной мышиной стайкой покинула «гостевую» залу. Минут через пять женщины вернулись и споро заставили стол глиняными чашками и плошками.
Пелевин обвел скептическим взглядом угощение, состоящее из фруктов и прочей зелени и вожделеюще склонился над громоздким кувшином, возвышающимся посреди стола. Обнаружив, что в полугалонной емкости плещется мутное и приторное даже на вид пойло, Алексей огорошено покачал головой.
– А что у нас насчет винца, а, хозяин? – траппер с видом завзятого выпивохи, выразительно щелкнул себя по горлу. – Ежли винища нет, так некоторые ещё и виски с бурбонами пьют, или там бренди разные потребляют…
– Послушники нашей обители, – дон Педро окинул Пелевина цепким взглядом и продолжил вещать с занудностью школьного ментора, – образ жизни ведут смиренный, от излишеств и страстей далёкий.
Закончив недолгую речь проповедник, словно советуясь или ища поддержки и одобрения, покосился на портрет Толстого.
Полина, украдкой проследив за хозяином, кинула быстрый взгляд на фотографию и удивлённо сморгнула. В полутьме скудно совещенной парой чадящих факелов хижины, ей показалось, что мужик на портрете одобрительно прикрыл глаза. Девушка тайком перекрестилась, посмотрела на фото вновь и облегчённо вздохнула: граф по-прежнему пялился куда-то вдаль, а значит – привиделось.
– Да где излишества-то? – Алексей, пребывая в образе недалекого во всех отношениях наемника, не глядя ткнул пальцем в одну из тарелок. – Здесь что ли? – вляпавшись в густую, склизкую массу, тапер возмущённо сплюнул, – не еда, а трава сплошная. Я, чай, не козел, чтоб зеленью питаться, да и за окном не Пост Великий – можно и мясцом оскоромиться. А коли мясо зажал, так хотя бы чарку налей. Гости мы али кто?
– Гости, – продолжая сверлить Алексея взглядом, веско, словно забивая в сваю гвоздь, обронил дон Педро. – Вы гости, а мы – хозяева. И пристало гостям хозяев слушать, почитать и оказать уважение трапезе…
– А чего тогда в хижину, куда фотографа отвели, – Полина, уперев руки в бока, вышагнула вперед и вопросительно уставилась на хозяина, – двое мордоворотов освежеванную кабанью тушку занесли? Или они её не есть, а фотографировать собираются? Сообразят групповой портрет на пленере, так сказать?
– Четвертая власть, – слегка стушевавшись, покаянно развел руками дон Педро. – Этих акул пера попробуй не накорми и не ублажи, самого вмиг схарчат… Э-э-эх! – проповедник обреченно махнул рукой, – где один грех, там и другой…
Дон Педро вновь покосился на фото Толстого и широко, словно на икону, перекрестился. От размашистых движений рук пламя факелов колыхнулось, и Полине вдруг показалось, что изображение на портрете сокрушённо покачало головой. Девушка крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, в хижине всё было по-прежнему: хозяин одновременно распоряжался на счет мяса и сокрушался об упадке нравов, Пелевин выжидательно хмурился, Толстой насупил брови и замер. А немного погодя служанки внесли громадное благоухающее мясным ароматом блюдо, и ей стало абсолютно всё равно, что там с портретом: висит ли он без движения или подражает Дориану Грею.