"Фантастика 2024-23".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Да разве ж от этих немцев чего доброго дождешься, — недоверчиво пожал плечами Политковский, пристально вглядываясь в копошение на верхней палубе, где череда матросов принимала мешки с углем с баржи. После недолгого наблюдения он, заметив что-то, на его взгляд, неладное, перегнулся через поручень и прислушался к происходящему внизу.
— Хоменко! Три якоря тебе в глотку! Ты какого черта мешки на палубу кидаешь! Ты же не Черная Маска и не в цирке! Их не кидать, их класть надо! Ак-ку-ра-тно! Нежно, как ты зазнобу укладываешь! Ты теперь у меня эту палубу от угольной пыли языком вылизывать будешь! — орал возмущенный боцман.
— Пся крев! — повернувшись к собеседникам, возмутился старпом. — Ну опытный же матрос, не первоходок, а такой дурью мается! Вот всыплет ему боцман по первое число, а я еще и без берега оставлю, будет знать, как барствовать! Кстати, об увольнениях. Всеслав Романович! Я тут список набросал, вы его гляньте, может, какие пожелания будут.
Арсенин взял протянутый ему старпомом лист, пробежался по нему взглядом и удивленно приподнял брови, зацепившись за одну из фамилий:
— Я смотрю, вы и Троцкого на берег отпустить решили? А ведь, помнится, все списать его порывались. Если не секрет, чем он ваше расположение заслужить умудрился?
— Да как вы его из машинной команды на камбуз перевели, так он себя только с хорошей стороны и показывает. Я, признаться, поначалу от него какой-нибудь выходки и там ожидал, чего-нибудь вроде соли в чай вместо сахара или чего похуже, ан нет! Кок на него не нахвалится, мало того, что расторопный парень, говорит, так еще и пару рецептов новых подсказал… Уж на что его Артемий свет Кузьмич поначалу невзлюбил, так и тот в его сторону если и ворчит, то редко и только по делу.
— Никак наш боцман любителем гастрономии заделался? — ехидно хмыкнул Арсенин. — Так сказать, проникся высоким искусством кулинарии?
— Проникся. Искусством. Но не кулинарии. — Политковский, выдерживая достойную иных театральных подмостков паузу, озорно блеснул глазами. — Вы не поверите, господа! Намедни, после второй склянки, выхожу на верхнюю палубу и слышу, как с бака «Гори, гори моя звезда…» доносится, да так чисто и красиво… Я, естественно, прямиком на бак, а там от матросов не протолкнуться. Но все, дыханье затая, тишком сидят, а Троцкий со всевозможной аффектацией романсы выводит, да так, что даже Ховрин слезу украдкой смахивает. Чего скрывать, я и сам заслушался. Настоящий русский соловей — вылитый Саша Давыдов! Мне в Москве на его представлении в опереточном театре довелось побывать, так слово чести даю — Троцкий ничуть не хуже!
— Саша Давыдов — русский соловей, говорите? — вопросительно шевельнул бровью Кочетков. — Как же, как же, припоминаю такого. Только, любезный Викентий Павлович, абсолютной точности ради замечу, что соловей он отнюдь не русский и даже не цыганский. Это ежели по национальности судить. Да будет вам известно, что Давыдов — это только сценическое имя, псевдоним, а на самом деле эта звезда русского романса является армянином, и звать его по рождению Арсен Давидович Карапетян, родом из Вагаршапате.
— Матка боска Ченстоховска! — вспылил Политковский со всей присущей польскому шляхтичу горячностью. — Я бы попросил не порочить славу нашего русского искусства! Ежели человек с таким чувством способен русские романсы петь, к чему к нему в родословную-то заглядывать? Или, по вашему мнению, мне как поляку тоже русские пословицы произносить заказано?
— Прошу меня простить, господа, — неожиданно серьезно заметил Кочетков. — Викентий Павлович, по сути, совершенно прав. Меня же извиняет только то, что все мною сказанное вовсе не от особого отношения к искусству, а от склада ума, который многие люди называют энциклопедическим. Еще раз прошу прощения, Викентий Павлович, что дал повод превратно меня понять…
— Полноте, Викентий Павлович, успокойтесь! — Арсенин примиряюще положил руку на плечо старпома. — Не стоит так волноваться из-за пустяков. Давайте лучше к делам вернемся. Вы говорите, Троцкий себя с хорошей стороны показать успел?
 
Политковский, подтверждая слова капитана, молча кивнул и перевел дух.
— Однако не ожидал! — удивленно и в то же время с некоторым сомнением качнул головой Арсенин. — Ну, коли так, пусть по-вашему будет и он на берегу отдохнет. Кстати, если не секрет, а где его друг Туташхиа? Что-то я его имени в списке не вижу…
— Никаких секретов, Всеслав Романович, — пожал плечами старпом. — Он в дежурной вахте остался, его черед нынче. Как в следующий раз на бункеровку остановимся, так и он на берег пойдет, в Джибути, к примеру. Будет пальмовое вино с кахетинским сравнивать, а чернокожих красавиц с картлийскими…
— Всеслав Романович, а вам в Нью-Йорке бывать не случалось? — как бы невпопад спросил Кочетков. — Знаете ли вы, что статуя Свободы, которая на островке Бедлоу при входе в гавань красуется, первоначально для Порт-Саида предназначалась? И лишь скудность государственной казны отвратила хедива египетского от этого намеренья? О! Поглядите-ка, — Кочетков указал на приближающийся к «Одиссею» ялик. — Андрей Петрович к нам в гости! Скучает по соплеменникам, обычное дело. Я вас познакомлю, милейший юноша.
Секретарь русского консульства в Порт-Саиде и уполномоченный Императорского Православного Палестинского Общества Андрей Петрович Пчелинцев действительно оказался очень молод и очень вежлив.
— Как обстановка в городе? — спросил его Арсенин сразу же после знакомства. — Это я к тому, можно ли моряков на берег отпустить?
— Все как обычно, Всеслав Романович! — ответил Пчелинцев серьезно. — В городе спокойно, местные жители чтят не флаги, а единственно лишь златого тельца, ну а с болезнями все спокойно — летом была вспышка чумы в Александрии, но у нас, слава богу, не единого заболевшего.
— Вот и славно, — улыбнулся капитан. — Пусть команда отдохнет, истосковались люди по берегу. А если русскому матросу официально не дать пар выпустить, он по простоте душевной такое отчебучить может, что только держись…
Вечер того же дня. Набережная гавани Порт-Саида
— И вот шо я ишо вам скажу напоследок, селедки тухлые, — прорычал боцман, глядя на две короткие шеренги матросов «Одиссея», сдержанно перешептывающихся и пересмеивающихся в ожидании волшебного слова «Свободны!» — Викентий Палыч вам свое напутственное слово перед сходом на берег сказал, а я добавлю и, если надобно будет — прям в рыло! До исподнего не пропиваться! А то знаю я вас, оглоедов, щас же по кабакам пойдете…
— А сам-то ты, Артемий Кузьмич, куды направишси? — прервал ворчание боцмана озорной выкрик из второй шеренги. — Ой, не в кабак ли?
— А ен в енту, как яе, в дисгармонь, да нет, в фи-лармонью, мать яе яти, пойдеть, — поддержал кто-то вопрошавшего. — Или в оту, шоб ей пусто было, в бябляотеку! Во!
Дружный хохот из трех десятков глоток, заглушивший продолжение речи двух весельчаков, смолк так же мгновенно, как и возник, когда боцман обвел строй мрачным взглядом.
— Филька! Энто ты никак сумничать решил? — Ховрин безошибочно ткнул прокуренным пальцем в сторону насмешника. — Так вот шо я тебе скажу, паря! Даже если, упаси Хосспыдя, сам архангел Гавриил спустится к тебе из своей душегубки и скажет: «Седни последний день и ты, матрос, пей-гуляй, как твоя душа пожелает!», а ты, шанглот на мудах, все свое добро в кабаке спустишь, я тя даже в чистилище найду и так твою рожу паскудную отрихтую, шо мы потом твою бошку сильно вумную заместо кнехта пользовать будем!
— Да ты не серчай, Артемий Кузьмич, — раздался испуганный голос. — Я ж не со зла, я так, обчество повеселить…
— Тож мне, обчественный старатель нашелся, — буркнул боцман чуть более благодушным тоном. — Так вот, обчество! Один раз скажу — больше повторять не буду! Форменки да сапоги не пропивать! В остальном — как знаете, не дети малые, чай… И вот ишо шо! В драки не встревать! — довольно ухмыльнулся боцман, глядя на оторопевших матросов.