Тень ищет своё место (СИ)

— Не одна голки — принцип. Стоили.
— Ладно, ценю стойкость. Приращу твою руку обратно. Будет совсем, как новая. Идём ко мне домой.
— Нет, Онга, мне нечего там делать, — отвечает Ромига, наклоняясь за обрубком и своей катаной.
Распрямиться он не успел: Тьма накрыла внезапно, мгновенно.
  
Глава 28
 
Разбудило Ромигу ощущение дивной приятности: кто-то ласково перебирал ему пальцы, сгибал их и разгибал, легонько щекотал и покалывал подушечки… На правой руке?!
Нав от удивления дёрнулся… Нет: даже не вздрогнул! Всё тело — блаженный, расслабленный кисель. Ромига с трудом приподнял веки — увидел над собою пещерный потолок. Скосил глаза — увидел довольного Онгу, и веки тут же слиплись обратно. Кажется, довольство Онги и обволакивает Ромигу этим тёплым, вязким, приторно-сладким киселём. Паралич произвольных движений, паралич магии, при полной чувствительности… Ой, нет, при си-и-ильно обострённой!
О, сколько удовольствия могут нести самые обыкновенные касания! Онга всего лишь гладит по ладони — а Ромига уже заходится. Что дальше-то будет?
А дальше смыло все мысли, потому что Онга решил потрогать Ромигу везде, и каждый дюйм Ромигиной кожи отвечает новым наслаждением. Шея и плечи, грудь, живот — источники невыразимого кайфа. Прикосновения к внутренней поверхности бёдер взрывают мозг эйфорическим фейерверком…
Когда Онга успел поднять и развести в стороны Ромигины ноги? Он, что, уже внутри?! Которой частью себя? Вроде, это ещё пальцы, но блаженство щекоткой струится с их кончиков, растекается по всем закоулкам тела, пронизывает насквозь, будто разряды тока. Ромига извивался бы ужом, бился в судорогах, кабы не был парализован. От невозможности шевелиться — ощущения лишь острее, нестерпимее… Отчаянно хочется уже какой-нибудь развязки! И Онга словно отвечает невысказанному желанию: вынимает из Ромиги пальцы и входит тем, что ему некогда откромсала Нархана.
Да, Онга велик, но Ромигины мышцы — кисель, потому не больно… Боль — что это? Ромига забыл. Кажется, это антипод тому, что он испытывает сейчас. И кто-то, где-то, когда-то говорил ему, что противоположности сходятся. Даже показывал! Так плохо, что уже хорошо. Так хорошо, что уже плохо…
Онга вошёл медленно, плавно, до упора — замер, давая Ромиге время привыкнуть, насладиться полнотой внутри и, заодно, тем живительным жаром, что умеют дарить колдуны Голкья… Значит, не только они… Помедлил — с тем же размахом подался назад. Ромига попытался сжать кольцо мышц, задержать Онгу в себе, но тело-кисель по-прежнему не повиновалось, значение имела единственная воля: Онги!
Онга вышел — и вновь вошёл. Опять — и снова. Онга двигался с величавой, завораживающей медлительностью. Ромига дожидался каждого толчка в себя, будто Дня Владыки! Кажется, минула вечность. Такая наисладчайшая! Такая мучительно выматывающая: ритмом обретения полноты — потери — обретения — потери…
Собственное возбуждение тоже нарастало: малая часть киселя обрела твёрдость, чтобы Онга поиграл с нею… О, как он умеет!
Так хорошо, что уже плохо? Так плохо, что уже хорошо? Мелькнула неожиданно трезвая, будто чужая, мысль: чтобы разом покончить с этими дурацкими вопросами, довольно сделать крохотное усилие вот прямо сейчас — и соединиться с Онгой навсегда. Понять бы только, что за усилие: прежде, чем они достигнут оргазма! После может стать поздно… Для чего поздно?
А вот интересно, возможно ли затрахать нава до смерти? Ромига не слыхал, но уже всерьёз опасается стать первым. Онга в сексе, как и в поединке, устали не знает.
И ещё вкрадчивый голосок в голове: то ли собственные мысли, то ли чья-то безмолвная речь, тихонько нашёптывает. «Ромига, ты будешь лучшим Повелителем Теней, нежели Онга. Онга — вор, ты — обокраденный. Нет, не Онга обокрал тебя. Но Онга разживается чужим. А ты станешь богат своим, едва настигнешь и покараешь своего врага. Хочешь увидеть, где враг обитает? Хочешь?»
Ромига не ответил голоску ни малейшим движением мысли. Всеми силами он старался отрешиться от слишком ярких ощущений бесконечного секса, как в бою гарки отрешаются от боли. И всё же видение, посланное неведомо кем, накрыло его: красивый, летний город, затейливо одетые прохожие, мостовая в мозаичных узорах… Мелькнуло и погасло. Город Ромига не узнал.
 
«Кто ты?» — спросил он неизвестного собеседника. — «Как твоё имя?»
«Не помню… Тень. Просто тень.»
«Что тебе нужно от меня?»
«Изгони Онгу, встань на его место, повелевай нами!»
«Онга-то чем вам плох?»
«Онга пожрал одну из нас. Он ищет, как пожрать Голкья, потом — твой мир. Он никогда не насытится. Останови его, пока можешь!»
Вот те, здрасте! Такие заявления надо обдумывать всерьёз, но Ромиге, увы, нечем. И всякие голоски выслушивать да расспрашивать — тоже больше нечем.
Заслоняйся, не заслоняйся, а ощущения захлёстывают с головой. Плохо или хорошо? Хорошо или плохо? Кровь бешено стучит в висках, сердце готово вынырнуть из киселя тела и убежать, куда подальше… Простая мысль, даже примитивная, всё-таки пробилась сквозь эйфорию. Ромига не просил Онгу о сексе. Ромига не сказал Онге «да». Значит, Онга — насильник, значит, враг. То, что он делает, не может быть хорошо, даже если приятно.
В ответ на мысль — или само по себе? — сумасшедшее наслаждение разом обратилось в свою противоположность. Ромига попросту задохнулся болью. Сердце встало. Член Онги показался раскалённым штырём, обсидиановым клинком, раздирающим нутро.
Онга сделал ещё несколько движений, прежде чем заметил: что-то идёт не так. А дальше Ромига, вроде, и наблюдал происходящее, но как бы слегка со стороны. Все ощущения ушли — осталась кристальная, ледяная, отстранённая ясность.
Нет, по счастью, Онга не собирался убивать сородича таким заковыристым способом! Кажется, он даже испугался: всё у него сразу упало. Однако, не растерялся ни на миг. Ударом в грудину запустил сердце, потом принялся драть сомлевшее тело за уши, заодно освободив от парализующего аркана.
Тут-то Ромига и начал нормально приходить в себя. В себе оказалось неуютно, до крайности. Ромигу вырвало: кровью и желчью. На этом телесные неприятности, в общем-то, исчерпались, если не считать слабости — и звона в ушах от ругани Онги…
В кинжально острых ушах нава на грани бешенства!
Ну, коне-е-ечно! Ярость опоздала на целый акт, зато теперь норовит накрыть Ромигу с головой, как перед нею — эйфория и боль… Опоздала, погань! Ромига уже по горло сыт аффектами. Слишком странно здесь всё, чтобы давать волю простым реакциям: бей-беги. Слишком опасно, и ничего не кончилось! Пусть ярость схлопнется в чёрную дыру и грызёт там сама себя. А ты, нав, собери руки-ноги и потихоньку переберись с Камня… Ну, хотя бы на сталагмит-табуретку. Теперь замри. Дыши. Ровно, медленно… Вот так! Нав Ромига — само торжество самообладания, уши у него круглые, и останутся таковыми, как бы ни разорялся Онга… Собственно, уши — ерунда, главное, что творится посередине…
— Придурок! Как! Ну как ты себя так вывернул, что едва не сдох? Я на этом Камне сколько раз пытался умереть — не вышло. А ты раз, и во Тьму наладился? Я даже не спрашиваю, зачем! Не вынес, что оказался под мужчиной? Или твои голки внушили тебе, что лучше сдохнуть, чем стать ключом от силы? Так это у них называется, я ничего не путаю?
Онга спускает пар по-своему, руганью. Острые кончики его ушей пока не скрылись в волосах, и Ромига помалкивает. Дышит. Думает. Он и сам не понял: что натворил, или что с ним случилось? С кем он разговаривал? Бредил, или как? Под Онгину брань размышлять всё-таки затруднительно: такие обороты, поневоле заслушаешься!
— Под белой луной и большим солнцем, щуровыми болотами, с кочки на кочку, да под корягу — в асурский портал! Хрустальным замком тебе по голове и Железную крепость под ноги, лунной сталью — в печёнку, светом вековечным — по глазам. Кувырком по Большой Дороге, через сто миров, да прямо к Спящему в задницу!.. Ромига, я кого спрашиваю? Или ты, заодно, язык себе отгрыз?