Больше, чем это

— Все будет хорошо, — шепчет Томаш. — Мотор далеко.
— Ты прострелил его насквозь, а он поднялся, — напоминает Реджина. — Мало ли какие еще у него фокусы в запасе. Думаешь, он не догадывается, что мы вычисляем его по звуку мотора? И ему не придет в голову на этом нас подловить?
Икнув, Томаш поспешно вкладывает забинтованную руку в ладонь Сета.
— Нам правда два шага до дома, — говорит Реджина. — Если не переберемся…
Она умолкает, тревожно блеснув глазами под луной.
— Что? — шепчет Сет.
— Слышал?
— Нет…
Но теперь слышит и он.
Шаги.
Точно, шаги.
Гораздо ближе, чем приглушенный шум двигателя вдалеке.
Медленные шаги, тихие, крадущиеся. Движутся сюда, к ним.
Томаш крепче сжимает руку Сета и ойкает вполголоса от боли. Но руку не отпускает.
— Замрите, — велит Реджина.
Шаги громче, ближе, откуда-то справа, может, с противоположного тротуара, скрытого темнотой и припаркованными вдоль дороги машинами. Странные шаги, нерешительные, то ускоряются, то замедляются, словно ноги не желают слушаться.
— Может, мы его все-таки ранили?
Реджина расправляет плечи. Видно, что ей бы этого очень хотелось. С раненым Водителем еще есть шанс справиться.
— Реджина…
Она шикает на него и беззвучно показывает пальцем в темноту. Сет с Томашем подаются вперед.
На противоположной стороне улицы что-то ворочается.
— Мотаем отсюда, — говорит Сет.
— Рано, — возражает Реджина.
— У него оружие…
— Рано!
Сет чувствует, как напрягается Томаш, готовясь бежать. Сет тоже пятится, но Реджина не трогается с места…
— Реджина! — шипит Сет сквозь стиснутые зубы…
— Смотри, — коротко бросает она.
Сердитый, взведенный, словно пружина, Сет снова наклоняется и выглядывает на широкую улицу, где шаги подбираются к залитому лунным светом участку.
Томаш за спиной тихо ахает.
Олень. Два оленя. Олениха и олененок неуверенно цокают по улице, навострив уши, останавливаясь на каждом шагу и озираясь, можно ли дальше. Олененок, выйдя из-за материнской спины, прихватывает губами пучок сорняков с дороги. Цвет шкуры в слабом свете не различишь, но тощими и больными они не выглядят. Видимо, подножного корма вокруг хватает. А если есть олененок, значит, где-то должен быть и самец-олень.
Сет, Томаш и Реджина провожают взглядом цокающую по асфальту парочку. Двигатель по-прежнему гудит где-то далеко, но отчетливо, и олениха его слышит, судя по прянувшим ушам, но дожидается, пока олененок спокойно дощиплет траву.
Сама она, замерев, вскидывает голову и принюхивается.
— Нас чует, — шепчет Реджина.
Олениха не срывается с места, но подталкивает олененка дальше, и они исчезают в густой темноте, где их не разглядит даже луна.
— Вау! — выдыхает Томаш. — Ну, правда, вау!
— Да, — соглашается Сет. — Я и не думал…
Он не договаривает.
Потому что Реджина украдкой смахивает две случайные слезы.
— Реджина?
— Двигаем, — говорит она, вставая.
До дома они добираются длинным кружным путем. Деревья между домами тут разрослись на удивление мощно, и лунный свет пробивается едва-едва, словно на дне крутого каньона. Двигатель гудит далеко позади, на Реджининой улице их вроде бы никто не поджидает.
Район приличнее, чем у Сета, это заметно даже в темноте. Дома стоят обособленно, а не стена к стене, садики просторнее, улицы чуть шире. Сет вспоминает, что их дом — довольно большой и добротный — родителям оказался по карману только из-за близости к тюрьме.
— Ты тут выросла? — спрашивает Сет, сразу же чувствуя неловкость за удивление в голосе.
— Да. И даже в виртуальной утопии мы все равно были тут единственными чернокожими. О чем это говорит?
Они прячутся за очередным ржавеющим корытом на колесах, только классом повыше.
— Ничего подозрительного не вижу, — шепчет Томаш.
— Вроде нет, — говорит Реджина. — Но мало ли. Уж наверняка он умеет ждать дольше нашего.
— Для отдыха любой из этих домов сгодится, — намекает Сет. — Пустые кровати, скорее всего, везде есть.
 
— Да. — Реджина, сощурившись, вглядывается в улицу. — Но мой дом — моя крепость. Я свой дом не отдам.
— Кто бы сомневался. Только…
— Ох, ну боже ты мой! — Томаш встает. — У меня руки болят. Я хочу их промыть. Он или там, или нет, а если там, то все равно знает, где нас искать, и отыщет, куда бы мы ни смылись. А еще я злой и без сил.
Он топает по улице.
— Томми! — пытается остановить его Реджина, но мальчишка не оборачивается.
— Вообще-то он прав, — говорит Сет.
— Как всегда, угу, — ворчит Реджина, однако встает и идет следом.
Сет поднимается тоже. Да, Реджина не ошиблась насчет мигающих огоньков. Затылок Томаша светит не хуже маяка.
Что же все-таки случилось? Почему они вдруг зажглись? Почему его вдруг окунуло в самое худшее воспоминание Томаша? Непонятно и нелогично, однако, по крайней мере, улеглась эта круговерть в голове, все эти знания еще клокочут там, но пока не захлестывают.
Сет смотрит на затылок Реджины. Что будет, если так же подключиться к ней?
— Томми, подожди, — окликает мальчика Реджина у дорожки, ведущей к темно-кирпичному дому, скрытому за привычной мешаниной разросшихся кущ и грязи.
Реджина осторожно оглядывается, оборачиваясь вокруг своей оси — в точности, как и сам Сет в таких случаях, — но никаких преследователей в темноте не обозначается.
— Кажется, все спокойно, — говорит Томаш. — Пока. Реджина протяжно выдыхает, шаря глазами по фасадам соседних домов.
— Пока спокойно, — вполголоса подтверждает она.
  
57
 
— Стойте, — говорит Реджина у входной двери и, приоткрыв ее на миллиметр, вынимает обрывок бумаги. — На месте. Значит, до нас сюда никто не заходил, иначе бы вывалилась.
Она исчезает в доме, знаком велев Сету с Томашем подождать.
— Мы завесили окна, — объясняет Томаш, — чтобы нас не видно было снаружи.
Через минуту в глубине дома — в какой-то совсем дальней комнате — зажигается свет.
— Все. — Реджина появляется снова. — Сюда, быстро. Томаш пропускает Сета и подпирает ручку стулом изнутри.
Они оказываются в просторной гостиной, из которой наверх ведет лестница, а в дальней стене — дверь на кухню.
Прямо посреди гостиной стоит пыльный черный гроб в окружении диванов и кресел, словно журнальный столик.
— Пойдем, там есть еда! — Томаш, протискиваясь мимо гроба, увлекает Сета за собой на кухню.
Свет идет оттуда, из подвесного фонаря, поставленного в кухонный шкафчик — наверное, бывший буфет. Черный ход законопачен по периметру одеялами, чтобы не светило из щелей.
— Мы спим наверху, — говорит Реджина. — Там три комнаты, но в одной сейчас склад. Можешь поселиться с Томми, если хочешь.
— Я все равно обычно перебираюсь на пол в ее комнате, — театральным шепотом признается Томаш.
Реджина зажигает еще один фонарь и, подозвав Томаша к раковине, разматывает повязки. Промытые раны выглядят не так страшно. Несколько глубоких порезов и ожогов, от которых Томаш шипит страдальчески каждый раз, как на руки попадает вода, но теперь ему легче шевелить пальцами.
— Заживет, — говорит Реджина, вытаскивая из ящика старые кухонные полотенца и забинтовывая Томашу руки заново. — Хотя не мешает раздобыть каких-нибудь антибиотиков на случай инфекции.
— Еще раз не за что, обращайтесь, всегда спасу, — бурчит Томаш обиженно.
Реджина тянется в шкафчик за консервами.
— На разносолы не рассчитывайте, — предупреждает она, зажигая походную газовую плитку, почти такую же, как у Сета.
Томаш забинтованными руками расставляет тарелки, пока Реджина разогревает. Сет, чтобы не стоять без дела, разливает по чашкам воду из супермаркетовских бутылок. Все молчат. Голова у Сета по-прежнему забита под завязку, и, если расслабиться, его опять парализует в попытке все это понять. Он удерживается только постоянным, неимоверным, изматывающим усилием. Сет подавляет зевок. Подавить второй уже не хватает сил.