Больше, чем это
24
Когда Сет просыпается на следующее утро, снова идет дождь, но замечает он это не сразу, потому что в голове еще крутятся обрывки сна.
Он лежит на кушетке не двигаясь. В кроватях наверху он так до сих пор ни разу и не спал — его собственная в мансарде слишком мала, и он туда при всем желании (которого нет и в помине) не втиснется, а спать в родительской совсем уж странно. Поэтому он по-прежнему укладывался на пыльную кушетку под диким взглядом лошади над камином.
И ему снились сны.
Тяжесть в груди стала еще сильнее, не шевельнуться.
Тайна — вот что было самое замечательное у них с Гудмундом. Уединяясь, они скрывались в собственной отдельной вселенной с населением в два человека, замыкаясь друг на друге. Сами себе мир, сами себе пространство. И никто не имел права знать, ни родители, ни друзья, никто, не сейчас, не тогда.
Не потому что это плохо — плохого уж точно они ничего не делали, — а потому что это его. Единственная в целом свете вещь, целиком и полностью принадлежавшая ему.
Но все узнали, и родители тоже. Увидели две фотографии, сделанные Гудмундом, — до обидного невинные по сравнению с тем, что некоторые парни в школе посылают подружкам, но настолько личные, настолько не предназначенные для чужих глаз, что Сет даже сейчас кипит от злости и унижения.
Мама оказалась права. В школе начался кошмар. Мир изменился в одночасье, превратившись в руины, где жить было практически невозможно. Когда закончились рождественские каникулы и Сет вошел на школьный двор, то остался один против всех. Словно на другом берегу. За стеной. Школа пыталась извалять его в грязи, но не понимала, чем задеть по-настоящему. Слухи ходили бешеные, телефон жужжал не переставая, даже ночью, принимая издевательские эсэмэски. В социальные сети даже заглядывать не имело смысла — повсюду красовались злополучные снимки с соответствующими комментариями. Его тайную вселенную вывернули наизнанку и швырнули на потеху толпе.
Но смыться он не мог. Гудмунд в школу не ходил, родители еще решали, как с ним быть дальше. И его нужно будет поддержать, когда он вернется. А пока держаться в одиночку.
Гудмунд назвал его «не по годам серьезным». На самом деле, сколько Сет себя помнил, ему приходилось в одиночку тащить какую-то ношу — и, похоже, не всегда связанную с Оуэном. И всю дорогу где-то в глубине души зрело ощущение, будто должно быть что-то еще, ведь не может жизнь сводиться только к этой тяжести.
Иначе в чем смысл?
Вот что еще замечательного было в их с Гудмундом дружбе, которая в одну прекрасную ночь в конце предпоследнего, одиннадцатого класса неожиданно стала больше чем дружбой. Как будто на краткий миг груз исчезает, словно в невесомости, и тяжелую ношу удается сбросить с плеч…
Хватит, нужно прекращать эти мысли, нужно двигаться, нужно как-то здесь выживать, но Сет словно на дне колодца: солнце, жизнь, спасение где-то далеко-далеко, и даже если позвать на помощь — все равно никто не услышит.
Знакомое ощущение.
Он лежит, слушая шум дождя за окном. Лежит долго-долго.
Наконец неумолимые физиологические процессы снова поднимают его с кушетки. Он идет в туалет, потом встает у входной двери. Дождь льет, по грязи струятся мутные ручьи. На секунду Сет задумывается, почему ее всю не смоет, но потом замечает, что улица постепенно превращается в бассейн, вода скапливается над забитыми ливневыми стоками и весь мусор и муть просто кружатся в плавном танце.
Снаружи почти так же тепло, как вчера, поэтому, захватив брусок жидкости для посуды, Сет скидывает одежду и встает под дождь, как под душ, прямо там, на дорожке.
Намылившись и взбив шапку пены на обритой голове, он закрывает глаза и подставляет запрокинутое лицо под струи, чтобы дождь все смыл. Рука лениво тянется к причинному месту — что, если развлечься пока? Но груз на сердце слишком тяжелый, воспоминания слишком давят. Сет бросает затею и скрещивает руки на груди, дожидаясь, пока стечет мыло. Пена смешивается с коричневыми потоками, струящимися по дорожке.
«Это из-за меня? — думает он, еще крепче обхватывая себя руками. — Это я приманил дождь? Я сделал это гадкое место еще гаже?»
Он стоит под дождем, не двигаясь, пока не начинает дрожать.
Дождь, оказывается, не такой уж и теплый.
Льет весь день, улицу с одного конца капитально затопило, но около дома все более или менее успевает просачиваться в разлом посреди дороги. Остается надеяться, что лиса с лисятами не утонет.
Он сидит дома, разогревает на обед банку картофельного супа. Пока греется, выглядывает на задний двор, смотрит, как дождь поливает террасу и уже раскисающую горку бинтов. Небо — плотная серость, в которой невозможно различить отдельные тучи, просто стена дождя от горизонта до горизонта, куда бы эти горизонты ни простирались. Суп нагрелся, но, съев две ложки, Сет теряет аппетит и оставляет банку рядом с выключенной плиткой.
Телевизор, конечно, не работает. Компьютер тоже. Электронных игр нет. За неимением лучшего Сет достает из шкафа книгу. Это папина, Сет ее уже частично читал, украдкой утаскивая со стеллажа в Америке, когда папа не видел. Она и тогда была для него слишком взрослой, да и сейчас, наверное, тоже. Много энергичного секса, метафоры без конца и края и много философских размышлений о бессмертии. А еще сатир, который всюду совал нос без спроса и, если память не изменяет, на этом и погорел. Сет тогда спросил у папы про «сатиру» (ему казалось, что это слово, более знакомое, он в книге и видит). После долгих запутанных объяснений папа наконец догадался спросить: «Ты где такое высмотрел?» — и на этом чтению украдкой настал конец. Больше Сет эту книгу на стеллаже не находил и, чем все закончилось, так и не выяснил.
Он устраивается с пыльным томиком на кушетке под барабанную дробь и шелест дождя за окном. День тянется дальше. В какой-то момент голод дает о себе знать слишком настойчиво, и Сет разогревает банку сосисок, съедает половину, остальное ставит рядом с остывшим картофельным супом. Когда смеркается, зажигает подвесной фонарь, взятый из туристского магазина. Комната сразу же превращается в театр теней, однако страницы разглядеть можно.
Про ужин Сет забывает.
«Книга, — думает он, растирая глаза, уставшие от сосредоточенного чтения в таких количествах, — это ведь тоже замкнутый мир. — Он заглядывает на обложку. Там играет на флейте Пана сатир, только вид у него куда более невинный, чем на самом деле по сюжету. — Мир, созданный из слов, куда ты на время погружаешься. А потом он заканчивается».
Осталось около пятидесяти страниц, скоро он узнает, чем все закончилось.
И покинет этот мир навсегда.
Загнув уголок, чтобы отметить страницу, Сет кладет книгу на журнальный столик.
На улице совсем стемнело — только теперь Сет понимает, что еще не выглядывал наружу ночью. Взяв фонарь, он снова встает в дверях, укрываясь от дождя, который вроде бы чуть-чуть стих, но барабанит по-прежнему размеренно.
Кромешная непроглядная тьма. Ни огонька нигде, ни уличного фонаря, ни фонарика над крыльцом, ни даже сияния на горизонте, которое всегда бывает от городских огней.
А здесь ничего. Сплошная темнота.
Сет выключает фонарь, и на секунду мир вокруг пропадает. Он стоит, дыша в темноту, слушая шум дождя. Постепенно глаза начинают привыкать, различая тусклый свет луны из-за облаков. Из мглы проступают очертания окрестных домов и палисадников, текущие по мостовой ручьи и дельты на тротуарах.
Больше ничто не колышется и не шевелится.
И тут в разрыве облаков неожиданно мелькает звезда, слабо, едва заметно, однако среди кромешной темноты это как победные фанфары. Здесь, на фоне чернильного мрака, в крохотной прорехе умещается, наверное, больше звезд, чем Сет видел на всем небе за целую жизнь. Прореха растет, рассыпая мерцающие огни, по которым словно мазнули чем-то белым или пролили…