Аниматор

Сеанс прошел ни шатко ни валко, нога за ногу, на троечку с натяжкой, так сказать. Желтоватое тусклое сияние. Эффект Винке, как не неприятно было это признать, тоже почему-то сказался в полную силу — по низу колбы переливались цвета побежалости, кое-где и вовсе отливало болотной зеленью. Хрен его знает почему. Поди теперь разбирайся… Я уж хотел было развести руками: мол, чем богаты, тем и рады, и у нас не всегда все гладко выходит…
Но вопреки моим ожиданиям полковник Добрынин, принимая сосуд, радостно просиял и воскликнул:
— Ты смотри! Вот здорово!
Мне оставалось только крякнуть и все-таки развести руками: мол, мастерства не пропьешь, господин полковник. Однако его глупая похвала совершенно не поправила мне настроения. Напротив, как-то особенно тошно стало на душе. Ну да, да… сам виноват. Хоть бы спросил, куда везут… Нет! — сел, как баран, в машину, помчался невесть куда за гонораром… Все эти коридоры, казематы… Михаил
Михайлович этот непроясненный… позорная для профессионала струйка желтоватого свечения… увидит кто, стыда не оберешься. Правда, полковник обмолвился, что для своих у них есть какой-то спецхран, гохран… какая-то, короче говоря, чертова кузница, где все они после смерти корпоративно пламенеют. Ну я и успокоился. Обещанный гонорар был выдан сполна. Я затолкал толстую пачку зелени во внутренний карман пиджака, перед тем незаметно сунув визитку эксперта в его собственный кительный… Будь оно все неладно! В
«Альпину», в «Альпину»! Тем более что и есть хотелось страшно.
Полковник кинул колбу в полиэтиленовый пакет и, небрежно помахивая им, повел меня к выходу.
— Подвезти? — спросил он, когда, наконец, мы оказались на свежем воздухе.
— Да зачем? — сказал я. — Такси возьму.
Выяснилось, однако, что ему ровно в ту сторону, что и мне. Он бросил пакет на заднее сидение «Мерседеса» (у меня снова сердце оборвалось — эти колбы бьются куда легче лампочек). Потом сел за руль — ни водителя, ни сопровождавшего нас джипа не оказалось, — и мы поехали.
Теперь он выглядел явно повеселевшим (должно быть, потому что дело было сделано) и в какой-то момент сказал по-приятельски, повернув ко мне голову и блеснув в полумраке веселыми глазами:
— Просто наших-то всех на курсы забрали. Вот и пришлось к вам обращаться.
— На какие курсы? — вяло поинтересовался я.
— Как же! Квалификацию повышать. Не слышали разве?
— Квалификацию чего?
— Ну! Аниматорскую же квалификацию! Теперь же новое направление открыли — живых анимировать. О-о-о! Это, Сергей Александрович, большое дело!
Я тупо смотрел в приближающийся красный и круглый огонь светофора.
Плавно до него докатившись, машина встала.
— Так не слышали? — с интересом спросил полковник, снова ко мне повернувшись.
— Нет, — сказал я. — Не слышал.
— Да вы что! Это же великая вещь! Что вы!..
Светофор моргнул на желтый, полковник включил передачу, и мы снова поехали.
— Особенно в нашем деле. Вы представьте! Бьемся, бьемся, ни днем ни ночью покою нет, — а как их всех нащупать? Ну, допустим, подозрительный человек, допустим, задержали его даже… А у него при себе ни взрывчатки, ни детонаторов, ни оружия, вообще ничего такого, чтобы к делу пришить! Документы якобы в порядке… И что? Ну можно, конечно, спросить: что, братан, теракт замышляешь?
Снова машина встала на светофоре. Полковник повернулся ко мне и сказал, хохоча:
— Так он и скажет, держи карман шире! Как же! Его через три дня отпустят, он из тайника все повытаскивает — и понеслась!..
Повернули на Садовое.
— Да еще эти, знаешь… — Он незаметно перешел на «ты». — Воду мутят. Сами пальцем о палец не ударят… Им, понимаешь, власть во всем виновата! Во всех грехах!.. Что, мол, за такая власть!.. Власть не может того!.. Власть не может сего!.. Власть-де, епишкина дочь, только деньги грести!.. Каково? Да ведь если ты такое плетешь, так ты, может, и сам готов под детский сад бомбу подложить! А?..
Он хмуро примолк. Поток тащился еле-еле.
— Нет, теперь уж дело по-другому пойдет. Хочешь не хочешь — объективные показания аниматора. Замышлял — значит замышлял! И точка. Уже не отвертишься.
 
— Остановите, — сказал я. — Спасибо.
— Ну давай, Серега! — крикнул он, когда я захлопывал дверь. — Давай!
Еще, глядишь, увидимся!
Тронул машину и ловко внедрился в тело несказанно вонючей пробки, методично душившей Садовое кольцо.
Я не стал ловить такси, рассудив, что проще проехать остановку на метро.
Когда я был здесь в последний раз (я же говорю — я редко пользуюсь услугами метрополитена), посетителям продавали круглые пластмассовые жетоны. Теперь я получил какую-то картонку. Я попробовал сунуть ее в турникет. Турникет по-волчьи залязгал, чем привел меня в замешательство. Тем не менее я не оставлял попыток прорваться к перрону. В конце концов служительница в красной шапке, соскочив со стула в стеклянном скворечнике, вырвала из моих пальцев билет, перевернула другим концом (или стороной, кто же разберет все эти премудрости!) и сопроводила меня легким пинком и словами «Ну просто как маленькие!..»
Поезд с гулом и скрежетом вырвался из туннеля, двери раскрылись, из каждой высыпалось на перрон по небольшой толпе, на смену которой затолкались новые насельцы. Мужской голос сообщил название следующей станции (причем сделал это так торжествующе, как будто всех нас ожидала там какая-то радость), и мы поехали.
— Иди сюда, иди! — услышал я резкий голос и повернул голову.
Несмотря на тесноту на площадке у соседних дверей вагона было совершенно пусто, если не считать худого человека в черной наглухо застегнутой куртке. Выпрямившись, разведя плечи и вздернув подбородок, он, стоя вплотную спиной к одним дверям, презрительно смотрел на свое отражение в других. Затем сделал два или три стремительных скользящих шага и, вознеся руки, рубанул по стеклам ребрами ладоней — но, к счастью, не так сильно, чтобы стекла разбились или вылетели.
После чего так же стремительно отступил на исходную позицию.
— Иди сюда! Ну!
И снова — легкое хищное движение, неуловимый взмах, гулкое содрогание стекол.
Вагон ошеломленно наблюдал, и, судя по всему, не один я чувствовал опасность.
— Ты что, милый? — Это был голос старушки, сидевшей с краю, взволнованный и соболезнующий голос. — Да господь с тобой! Да ты присядь! Что ж тебя так корчит?
Человек посмотрел на нее. Мне представилось, что сейчас он сделает, как обычно, пару шагов, только рубанет уже не по стеклам. Но вместо этого он как-то обмяк и заозирался.
— Простите, люди! — неожиданно заныл он, приваливаясь к дверям. –
Простите меня! Простите, бога ради!..
— Стекла-то поколотишь, — буркнул мужчина справа.
— А вот ты пройди, что я прошел, тогда поговорим! — плачуще ответил человек. — Вот и поговорим! А так-то что?..
В эту секунду всех нас кинуло вперед, потом назад, потом снова вперед, потом двери зашипели, я вывалился на перрон, а через несколько минут уже поднимался по ступеням «Альпины», чувствуя при этом, что меня буквально не несут ноги.
— Что это с вами, Сергей Александрович? — спросил швейцар Игнат. –
На вас лица нет!
Я отмахнулся.
— Клара Николаевна не приехали? — заботливо осведомился он, принимая плащ.
— Ждем-с, — привычно ответил я, приглаживая ладонью волосы.
В «Альпине» Клару полюбили все — начиная с Игната, который, как случайно выяснилось, был ее земляком, кончая директором и величайшим дамским угодником Гогой Гогоберидзе. С одной стороны, столь дружные проявления симпатии наводили меня на мысль, что демонстрируются они не просто так. Клара — это еще одна ниточка ко мне, еще один шанс, что при случае я не откажу в просьбе, соответствующей моему аниматорскому статусу. С другой стороны, Клару трудно было не полюбить. Как я не раз замечал, ее появлению одинаково радовались и на кафедре, и в отеле, где она работала в пору нашего знакомства, и в редакции журнала, куда устроилась месяцев за восемь до исчезновения. Наверное, дело было в том, что Клара никогда не пыталась казаться больше и значительней, чем была на самом деле.