Аниматор

— Если вы насчет эффекта Винке, то можете не волноваться. Меньше двух часов прошло.
Он был сведущ кое в каких тонкостях нашего дела, этот полковник.
Эффект Винке проявляется в нарушении монотонности цвета свечения
Крупицына-Крафта. В теле, подвергаемом анимации, как правило, есть атомы и молекулы, которые прежде участвовали в строении другого человеческого тела. Пройдя некоторый путь после его распада — допустим, оказавшись захваченными растением, которое затем пошло в пищу и было усвоено новым организмом, — они, несущие слабый отпечаток прошлой жизни, оказались в новом теле. Благодаря им и возникает специфическое мерцание, похожее на рябь — рябь Винке. И чем больше времени проходит с момента смерти до начала анимации, тем большую долю спектра (пусть все-таки очень небольшую) занимает свечение старых атомов.
— Эти камни в пыли под ногами у нас, — неожиданно продекламировал полковник, — были прежде зрачками блистательных глаз…
— Вот именно, — кивнул я. — Только «пленительных». Пленительных глаз. Ну да неважно. Оперативно работаете, полковник. Эффект Винке будет почти незаметен.
— Тогда допивайте, если угодно, — холодно сказал он (похоже, ему не понравилась моя поправка). — Да и начнем. Долгие проводы — лишние слезы.
Я отставил стакан.
Невольно нахмурившись, полковник ловко снял простыню.
На прямоугольном стальном столе ровно гудящей фриквенс-установки лежал Михаил Михайлович, эксперт по безопасности, роскошная визитка которого с самого утра болталась во внутреннем кармане моего пиджака.
— Ё-моё! — вырвалось у меня.
— Что? — недослышал полковник.
— Да ничего, — ответил я. — Все в порядке.
Если не считать отсутствующей фуражки, эксперт по безопасности был в полном генеральском облачении. На груди у него лежала мечта фалериста — малиновая подушечка, сплошь усаженная какими-то орденами и медалями.
Ничего не скажешь, макияж был хорош.
Но все же мертвое лицо выглядело несколько усталым.
— Вы знали этого человека? — спросил полковник.
— Мы виделись сегодня утром. Михаил Михайлович заглядывал в Анимацентр…
— Это не Михаил Михайлович, — поправил меня полковник. — То есть, может быть, он так назвался… На самом деле это Валентин Сергеевич Белозеров, царство ему небесное.
Анамнез 7. Валентин Белозеров, 59 лет (окончание)
Подъехав к неприметному особнячку в переулке возле Тишинки, громила-водитель покинул свое место, чтобы распахнуть дверцу и загородить широкой спиной пассажира, пока тот, выбравшись из машины, поднимается по мраморным ступеням крыльца.
Замок щелкнул, когда приехавший шагнул на третью.
— Добрый день, Валентин Сергеевич, — сказал молодой человек в строгом черном костюме приветливым и свойским, но чрезвычайно корректным тоном. — Прошу вас…
— Добрый! — бросил визитер. — У себя?
— Так точно.
Белозеров тронул расческой перед зеркалом седой хохолок и двинулся по коридору.
Коридор устилала ковровая дорожка, и в любое другое время идти по ней было бы очень приятно.
Однако Белозеров не замечал удобства хождения по этой дорожке.
Вчера он поставил себе срок — два часа пополудни. И поскольку был философом (как всякий более или менее здравый человек зрелого возраста, совершивший карьеру, на пути к вершинам которой на каждом шагу подстерегали неожиданности и неприятности, из большей части которых он с честью выпутывался), решил, что до указанного срока нужно вести себя как всегда, то есть делать намеченные дела и решать поставленные проблемы. Был почему-то уверен, что к двум часам разрешится. А если раньше — вот уж будет подарок!..
Но голову не выключишь. Полночи не спал, пытаясь понять, что теперь будет и как выкручиваться; и проснулся с тем же гвоздем в затылке.
Завтракал с отвращением и наспех, спеша уйти из дому, чтобы не сорваться на каком-нибудь пустяке, и все же грубо оборвал жену, когда та хотела всего лишь посоветовать насчет галстука, и сделал это совершенно напрасно. Потому что знал, что с лишними советами она не полезет — это раз; он ее, стало быть, зря обидел — это два; и, в-третьих, выбранный им галстук к рубашке в тонкую полоску — и впрямь как корове седло. Конечно, нужно было повязать именно тот афинский с волнами, и тогда выглядел бы приличным человеком, а не бухгалтером из публичного дома.
 
Утром, как и было намечено, поехал в Анимацентр, убил полтора часа и уехал в тяжелом недоумении от невозможности объяснить простейшие вещи… А ведь образованные, казалось бы, люди, должны понимать…
Вот уж верно сказано: образованщина!..
Он чувствовал глухое, гнетущее раздражение. И тревогу — вполне объяснимую. И еще временами — как будто ноготками кто-то легонечко так поскребывал за грудиной: цыр, цыр, цыр! И если бы не этот кавардак, если бы не напряжение, с каким ему приходилось пересиливать самого себя, чтобы не завыть и не забиться головой о стену, он бы точно обратил внимание на эти коготочки и тотчас, наплевав на дела, погнал к Родчинскому; а уж там, возле кардиографа, услышал бы его успокоительные объяснения насчет того, что это у нас за такие цыр-цыр-цыр и не пора ли залечь в клинику или просто двинуть в давно напрашивающийся отпуск.
Но по всем вышеперечисленным причинам Белозеров на цыр-цыр внимания не обратил. Точнее, обратил, но списал на внутреннее раздраженное клокотание.
И так было до двух часов пополудни.
Потом пробило два часа. Новостей не было. И это значило, что нужно подвести черту: группа Мамеда-праведника потерялась.
То есть вот взяла — и как сквозь землю провалилась.
Это было не просто непонятно. Это было совершенно поперек всего, не укладывалось ни в какие рамки и не лезло ни в какие ворота.
Белозеров ехал в машине на доклад и снова и снова думал об этом, и никакого цыр-цыр уже не было, а просто вся левая часть тела налилась холодной тяжестью и сдавила сердце.
Он пошарил в кармане пиджака, где прежде, до операции, всегда лежала стеклянная трубочка нитроглицерина. Хотел сказать водителю, чтобы тормознул у аптеки, да опять стал думать о том же — и отвлекся.
В мозгу снова и снова проворачивались десятки и сотни обстоятельств, которые только и могут, сложившись единственно верным образом, обеспечить успех спецоперации такого масштаба. Где ошибка? Голову бы дал на отсечение — нет ошибки. С самого начала орудовали ювелирно… да ну, куда там ювелирам: как в цеху, где варят детали для космических кораблей, — руки в белых перчатках, тишина, атмосфера чистого аргона… На Мамеда выходили издалека, очень издалека, через четвертые руки. Никто из его окружения заподозрить этого не мог. На шарап не брали, предложение было сделано с первого раза весьма солидное: разменной монетой пошла жизнь старшего брата Мамеда, полевого командира Касыма-караванщика, закрытого полгода назад по расстрельной статье. Поэтому на контакт Мамед пошел сразу, принял условия, вел себя разумно, следовал указаниям. В целом следовал. С незначительными отклонениями.
Ах, надо было заглушить дело, как только случились эти «незначительные отклонения», операцию прекратить, постараться взять Мамеда в Медноводске и… да что теперь!
Министр обороны самопровозглашенной исламской республики (звучит-то как! а на самом деле — самопровозглашенный бригадир обнаглевших бандитов и убийц!) с недавних пор был кровником Мамеда-праведника и его злейшим врагом (отдельная история: министр хотел подмять Мамеда под себя, да как-то так вышло, что Мамед не больно-то подмялся, зато в процессе мирных переговоров невзначай грохнул брата министра; братьев у них там у каждого — как собак нерезаных, половина проблем из-за этого). В результате чего был поставлен почти вне закона несмотря на прежний авторитет, заработанный разнообразными зверствами, производимыми под лозунгами истинной веры и освобождения (в частности, гордится, говорят, изобретением так называемого «медноводского галстука», устраиваемого путем просовывания языка жертвы в щель перерезанного горла — ну не молодец ли? не остроумец?). По причине таковых осложнений обзавестись взрывчаткой у своих Мамеду оказалось труднее, чем на стороне… Ясно, понятно, все люди, все человеки, приняли такую постановку вопроса — не отказываться же из-за пустяка от хорошей задумки? Вывели Мамеда на одного лихого вояку из Медноводской мотострелковой, и тот, натурально, прямо с дивизионного склада выдал бывалому террористу четыре гаубичных снаряда, то есть в общей сложности и в пересчете на тол больше двух центнеров. И все было бы хорошо — в том смысле, что зло не осталось бы безнаказанным, ибо есть на такие дела военная прокуратура и прочие институты поддержания законности, — но Мамед зачем-то зарезал этого несчастного… как его?.. Корина этого, да еще и прапорщика-шофера вдобавок, который в отличие от подполковника, по которому давно тюрьма плакала, вообще, похоже, ни сном, ни духом.