Аниматор

— Нет, скажи: они хотят? — Шурец снова стремительно заводился. — Ну да, ты вот такой спокойный, тебе, типа, по барабану, разорвет тебя на куски или нет… У тебя, типа, нет никого… Ты фаталист, ё-моё! Ты вообще, Бармин, чудак на букву «м» какой-то!
Я выплеснул коньяк. Но не в рожу. На стол перед ним выплеснул. Если бы он не делал шестую категорию, а просто сидел тут передо мной распинался, то и получил бы в самую рожу… Но все-таки десять лет рука об руку аниматорствуем…
Брыластый набычился и стал багроветь.
— Ну извини, извини… — Шурец брезгливо стряхивал брызги с рукава.
Брызги драгоценной влаги. Двести грина бутылочка. — Извини, ё-моё.
Что ты, не знаю… как этот… Но все-таки. Все-таки. Когда это кончится?
— Когда война кончится, тогда и это кончится.
— Нет! — Шурец печально покачал головой. — Не кончится.
— Тоже верно, — сказал я. — Не кончится.
— И что делать?
— Пить коньяк стаканами начиная с… — я взглянул на часы, — примерно с половины одиннадцатого. Утра, я имею в виду.
— А, тебе все хохмить. — Шурец пригорюнился. — Тебе ж даже не скажи ничего — сразу чуть ли не вилкой в бок…
Мы помолчали.
— Ладно, господа, — сказал я, выкладывая на стол купюру. — Приятно продолжить.
— Убери! — взвизгнул Шурец.
Он махнул рукой, и бумажка полетела куда-то под соседний столик.
Между прочим, навсегда. Потому что за сотней долларов аниматоры не нагибаются. За тысячной — подумали бы еще. Но тысячные, увы, не имеют хождения. Потому и бумажник у аниматора — как двухтомник
Мопассана. В твердом переплете банковских карточек.
— Ну ты можешь хоть немного человеком побыть? — чуть не плача, спросил он. — Я тебя прошу. Мы же друзья с тобой сколько лет. Что ты залез в этот панцирь? Ну все же, блин, валится. Валится, блин, в тартарары. А? Ладно, пусть, я согласен: жизнь бессмысленна. Мы — плесень. Нас вытрут тряпкой. И все, конец. Кому повезет, от тех останется колба Крафта. С не объясненным наукой вечным мерцанием. С уникальным свечением. И что? Кому оно нужно? С другой галактики глянуть — и его не видно. Ты прав, Серега, ты совершенно прав. Но все же! Пойми: душа-то болит! Болит, понимаешь! Вот тут болит! Что мне с этим делать, Серега? Блин!
Он осекся, выпучив глаза и сделав такое движение, словно хотел поймать моль в этом сумрачном воздухе, но вместо бабочки поймал горлышко бутылки, пробку пульнул туда же, куда улетели оплаканные мои денежки, и стал, играя желваками, разливать коньяк, нещадно при этом проливая. Полковник как-то странно гыкнул — то ли рассмеялся, то ли просто удар случился, чего доброго, за столом.
Рюмки наконец наполнились. Кроме рюмок, Шурец и еще много чего наполнил. То, что я выплеснул, перестало казаться существенным.
— Мурик! — крикнул я. — Принеси-ка пару ведер и швабру. И еще бутылку!
Маша (она же Мурик, как звали ее здесь завсегдатаи) хищно хохотнула из-за стойки. Но зыркнула опять же на армейского. Или кто он там.
— Короче, блин, хватит придуриваться, — сказал Шурец и выпил вне очереди. Сжевал дольку лимона, сморщился, икнул, взял вторую и сурово спросил, глядя на нее: — Ты русский?
— Он марокканский, — пояснил я. — Думаешь, русский был бы слаще?
— Я тебя спрашиваю, — совсем нехорошим голосом сказал Шурец. — Ты — русский?
У меня было много вариантов ответа. Во-первых, я бы мог сказать, что да, действительно, я, Бармин Сергей Александрович, являюсь русским по всем четырем ветвям своего генеалогического древа по крайней мере до четвертого колена. Ниже — не знаю, свечей не держал и голову на отруб не дам. Кто его там разберет, возможно, какую-нибудь мою пра-пра-пра-бабку взял силой на скаку какой-нибудь там чертов татаро-монгол… Во-вторых, я мог бы сказать, что не его собачье дело задавать мне такие вопросы, коли сам он наполовину чуваш, наполовину мордвин, о чем то и дело по пьяни похваляется, ссылаясь на свидетельства каких-то там непроясненных знатоков, согласно которым он есть потомок троюродного брата Василия Чапаева, с одной стороны, и чуть ли не самого Эрьзи — с другой. В-третьих, я мог бы уже за все сегодняшнее хамство попросту дать бутылкой по его пустой аниматорской башке, в которой если что и есть, кроме дара воображения, так только тщеславие, глупость да еще, похоже, национализм, — уж не знаю, какого разлива — чувашского? мордовского?..
 
Однако вначале пришлось бы дать бутылкой по голове полкашу, который смотрел уже чистым полканом и, казалось, только и ждал команды, чтобы вцепиться в горло.
— Мурик! — снова крикнул я.
Машка подлетела, угодливо и вызывающе выставив зад в сторону форменного.
— Машенька, — мягко сказал я, — дорогая. Скажи мне: ведь твой муж
Чингиз — калмык?
Она растерялась было, но затем взяла верхним чутьем, столь ей свойственным, зад подобрала и ответила, потупившись:
— Ну да, Сергей Александрович… Чингиз — калмык, да…
— А детей вы как назвали?
Я отлично знал, как Маша назвала своих детей, потому что года полтора назад она почему-то обратилась ко мне с просьбой стать для обоих крестным отцом. Я удивился — все наше знакомство протекало здесь, под сводами ресторана, и не предполагало вроде бы никаких продолжений, но отказать не мог, и мы их чудненько окрестили у моего знакомого священника — отца Афанасия. Я даже хотел тогда рекомендовать Клару на роль крестной матери, но засомневался, не помешает ли это часом нашему будущему венчанию.
Маша горделиво подбоченилась.
— Дочку Верой, а сына Алешей.
— Они ведь у тебя уже в школу ходят?
— Конечно…
— В русскую?
— Ну да…
— А национальность ты им какую записала?
— Русскую, конечно…
— То есть они у тебя русские?
— Русские, — ответила она, глядя несколько непонимающе.
— Ну и ладно. Ты вот что… ты нам по уйгурской принеси… Есть уйгурские?
— Есть.
— И еще водички какой-нибудь… Вот видишь, Шурец, — сказал я, когда она ушла, по-прежнему вольно играя нижней частью своего маленького ладного тела. — Между прочим, Машенька — узбечка. Ее настоящее имя — данное при рождении отцом и матерью — Марьям. Ты, может быть, не знал этого. Может быть, ты думал, что она восточная женщина
вообще. Нет, Шурец. Она не просто восточная женщина. Она именно узбечка. И не просто узбечка, а узбечка из племени мангыт, если тебе это что-нибудь скажет. Понимаешь, у них там все тоже очень строго.
Одни — мангытчи. Другие — джагатай. Третьи — еще кто-то. Каждый гордится своим родом. При этом ее дети — русские. Да еще и крещеные.
Так как мне ответить на твой вопрос, дорогой мой Шурец?
— Что ты умничаешь? — вяло сказал он. — Тоже мне… блин… ты же понимаешь, нет?
— Все равно русским надо объединяться, — напряженно сообщил полковник. — Русские терактов не устраивают.
— Да? — спросил я. — А царей кто убил? Евреи?
— Подожди, — сморщился Шурец. — Дело даже не в том. В конце концов нерусских тоже взрывают. Я выпил, а… а ты меня все сбиваешь, главного не даешь сказать. Вот у них в конторе, — он мотнул головой в сторону полковника, — замечательная идея появилась. Русский, нерусский — не суть. Другое важно. Важно, что, если кто что-то замышляет, нужно его на подходе брать. Он еще только подумал бомбу подложить, а его уже взяли. Тогда все и кончится. И не фиг тут рассуждать. Мы с тобой аниматоры, Серега! Вот скажи: ты пробовал в живого человека влезть?
Похоже, он совсем с ума сошел. Мне стало наплевать, чем кончится наше застолье, и поэтому я сказал с циничным вздохом:
— Еще как!.. И почти всегда получалось, за редкими исключениями…
Шурец дико на меня посмотрел.
— Опять ты! Я же серьезно!
— Ах, серьезно? Ну если серьезно, так, может, тебе «скорую» вызвать?
— Нет, ты скажи! — настаивал он. — Скажи!
— Сначала ты мне скажи. Мусульман анимировать можно?
— А чего ж? — с пьяным добродушием отозвался он. — Почему нельзя?
Можно… Я сколько раз… Хуже только получается… Нет, знаешь! — оживился он. — Я вот на живого смотрю — и уже знаю, как его анимировать, если он, не дай бог, мертвый будет. Так, может, прямо в живого в него и влезать? А?