После долго и счастливо (ЛП)

Но я не позволяю этому смутить меня. Я исправлю это, чёрт возьми. И моей жене надо это увидеть — что я здесь и я никуда не денусь.
— Фрейя, — я кладу руку на её поясницу и вздыхаю с облегчением, когда она не отстраняется. Более того, я готов поклясться, что она даже прислоняется ко мне. Самую чуточку. Это кажется чем-то колоссальным.
— Эйден, это Джордж Харпер. Его работы тоже выставлены здесь. Джордж, это мой муж, Эйден Маккормак.
«Ха. Вот тебе, Джордж. Я её муж».
Я протягиваю руку и принимаю рукопожатие, напоминая себе, что стискивать его пальцы до состояния фарша — это неразумно. Фрейя — красивая женщина. Ему надо быть слепым, чтобы не поразиться этой красоте. Так что я позволяю ему отделаться лишь чуточку крепковатым пожатием.
— Поздравляю, — говорю я ему. — Чертовски прекрасная выставка.
— Спасибо. Так и есть, — говорит он. — А вы здесь ради кого, повторите?
— Аксель Бергман, — Фрейя кивает в тот угол галереи, что отведён её брату. Акс стоит спиной к нам, высокий и худой, держа руки в карманах и глядя на одну из своих картин. — А которые работы ваши?
Отвечая ей, Джордж показывает через плечо; мой взгляд, а затем и моё внимание переключаются с их разговора на помещение вокруг. Сначала на брата Фрейи Рена, форварда лос-анджелесских «Кингз», которого явно застал врасплох фанат хоккея, пока он брал нам напитки в баре галереи. Затем я замечаю Руни, которая бродит по той секции галереи, что отведена Акселю.
Аксель. Рен. Руни. Фрейя. Девушка Рена, Фрэнки, не придёт. Остальная родня Фрейи — тоже, так что мне нет необходимости их высматривать. Райдер и его девушка Уилла до сих пор в штате Вашингтон. Зигги, младшенькая в семье, не ходит в такие людные места. Оливера и Вигго, «щенков» семьи, нельзя подпускать к хрупким вещам. А их родителям, по словам Акселя, «запрещено приходить», потому что эта выставка «слишком откровенная».
Они посетят галерею и посмотрят его работы после того, как Аксель улетит обратно в Сиэтл, где он и живёт. На каждой выставке он выдумывает оправдание, почему им нельзя приходить, и они никогда не спорят с ним из-за какого-то негласного дерьма Бергманов, которое я не понимаю. А потом приходят позже, чтобы он не узнал. Они всегда так делают.
Выискивание моих людей понижает просчитывающий гомон в моём мозгу до размеренного базового гула. Все на месте. Я делаю глубокий вдох и снова сосредотачиваюсь на разговоре Фрейи и Джорджа. Я не следил, кто что сказал, но предположу наобум, что Джордж в основном говорил о себе.
— …Так что в этом суть моего подхода, — говорит он.
В яблочко.
Фрейя смотрит то на работы Джорджа, то на работы своего брата.
— Интересно. Весьма сильно отличается от Акселя.
— Можно и так сказать, — Джордж через плечо бросает взгляд на Акселя, которого хлопает по плечу незнакомец с камерой на шее и нервной улыбкой. Его суровый профиль, когда он смотрит на посетителя — это настолько типичный Аксель, что я готов рассмеяться. Этот бедняга ненавидит публичность ещё сильнее, чем я ненавижу бардак в шкафу.
— Аксель… — Джордж почёсывает затылок и пожимает плечами. — Ну… он плодовитый. Этого ему не занимать.
Глаза Фрейи становятся ледяными.
— В смысле? — будучи старшей в семье, Фрейя любит своих братьев и сестру свирепой, оберегающей любовью. Как только она улавливает, что кто-то на них наезжает, она переходит в режим мамы-медведицы.
Нервный смешок Джорджа быстро стихает, когда он подмечает её злость.
— Ну… — аккуратно произносит он, на цыпочках идя по вербальному минному полю, — в том смысле, что ему удалось написать немало картин.
— Вообще-то я в курсе, что означает слово «плодовитый», — едким тоном отвечает Фрейя, сжимая зубами трубочку.
Джордж оттягивает воротник рубашки от шеи, начиная потеть.
— Буду честен. Его работы кажутся мне странными. И сам он тоже странный.
Фрейя стискивает свой бокал с такой силой, что я ожидаю, что он разлетится на осколки в её хватке.
— Некоторые наиболее почитаемые творцы мира, их эксцентричность и видение, оставались непонятыми в их время. Лично мой любимый пример — Ван Гог.
 
Джордж моргает, лишившись дара речи.
— Возможно, вы усомнитесь в своём недовольстве насчет моего брата и его искусства, а также обдумаете всё это, когда ваши работы и все остальные жалкие попытки творить будут давно забыты, а Аксель и его труды окажутся увековечены. Хорошего дня, сэр!
Мама-медведица Фрейя в наилучшем её проявлении. Она разворачивается, хватает меня за руку и марширует мимо него к своему брату.
— Ты только что швырнула в него фразочку Вилли Вонки? — спрашиваю я.
Её губы изгибаются, а моё сердце пропускает удар. Фрейя только что почти улыбнулась мне. Это ощущается как первая капля дождя после засухи.
— Ему повезло, что я не швырнула в него проклятье в духе Фрэнки.
Девушка Рена, Фрэнки, обладает весьма ведьмовской натурой и имеет яркую привычку указывать на обидчиков своей тростью как волшебной палочкой и швырять в них проклятья. Я скорее ожидал, что Фрейя опрокинет ему в лицо свой напиток.
— Он бы это заслужил, — говорю я ей.
— Вот именно. Акс! — окликает Фрейя, проходя мимо меня.
Аксель поворачивается и встречается взглядом с Фрейей, приветствуя её без слов. У этих двоих есть то, чему я, стыдно сказать, завидую — негласное понимание. До них я никогда не видел, чтобы два человека умудрялись пререкаться, используя всего три слова и каменно суровые взгляды, но я также замечал между ними и такие моменты — безмолвная, чистая связь. Фрейя встаёт рядом с ним, один раз сжимает его ладонь и смотрит на картину перед ними. Много красного цвета на безупречно белом холсте, и от паттерна у меня слегка кружится голова. Чёрт, теперь я рассуждаю как тот засранец Джордж.
— Так много эмоций, верно? — Руни присоединяется ко мне за одним из высоких узких столиков, стратегически раскиданных по помещению. Её сине-зелёные глаза скользят вдоль стены с работами Акселя. — Визуальное искусство, подобное его работам, всегда говорит так много, не произнося ни слова. У меня такое чувство, будто я только и делаю, что болтаю, но в то же время не могу передать и капли того, что выражает его искусство.
Её взгляд мечется между Фрейей и Акселем, и черты лица искажаются от той же зависти, что чувствую я. У меня было предчувствие насчёт этих двоих, Акса и Руни. Я хорошо умею подмечать искру, и именно поэтому из меня получается хороший сводник. Так Райдер и Уилла завязали отношения — я сделал их напарниками по проекту, когда они проходили мой курс по бизнес-математике в колледже. Возможно, я немножко переборщил, но суть остается прежней. У меня хорошая интуиция на такие штуки.
— Так и бывает с любым из Бергманов, — говорю я ей. — Они весьма экономны со своими чувствами, если не считать Фрейи и их отца…
— И меня, — говорит Рен.
Я подскакиваю и хватаюсь за сердце, готовое выскочить из груди.
— Ты чертовски тихий.
А я чертовски дёрганый.
— Куда ж без этого, — говорит он, поднимая невероятно скоординированное скопление коктейлей в своих больших руках. — Берите своё и молитесь, чтобы ничего не упало.
Руни смеётся, забирая свой джин с тоником. Я беру свою диетическую колу и то, что по словам Рена является напитком Фрейи, который слегка расплёскивается мне на руку. Я слизываю капельки, ожидая ощутить жжение водки, но это… всего лишь газированная минералка.
Минералка. Я едва не роняю бокал.
Без алкоголя. Почему? Почему без алкоголя? Тем вечером, когда я пришёл домой, она была навеселе. Но что, если с тех пор она осознала…
Пол подо мной пошатывается, когда мой взгляд останавливается на Фрейе, и моё сердце начинает лихорадочно колотиться. Я лихорадочно перебираю факты. Когда я в последний раз покупал тампоны и прокладки при походе в магазин? Когда она в последний раз жаловалась на спазмы и просила грелку? Моё дыхание учащается.
Чёрт.
Чёрт.
Последние несколько месяцев проносятся перед моими глазами, припечатывая ошеломительной, убедительной ясностью. Я отвлёкся на работу, добывал финансирование для приложения, пересматривал презентацию для потенциальных инвесторов, делал всё возможное, чтобы будущее ощущалось финансово стабильным, с тех самых пор, как мы решили, что она бросит принимать противозачаточные, и мы перестанем предохраняться от наступления беременности…