После долго и счастливо (ЛП)

Я постоянно думаю о маме, и беспокойство об её памяти настолько сильно, что иногда не даёт мне уснуть. Что, если она оставит что-то на плите? Что, если она выйдет из дома и забудет, где находится?
Так что вдобавок к этому постоянному беспокойству я теперь оставляю её одну с этой неидеальной памятью, чтобы она присматривала за домом, в который я вложил кровь, пот и слезы.
«Дыши глубоко, Эйден. Дыши глубоко».
Дальше по коридору мама смеётся в ответ на какие-то приглушённые слова Фрейи. Дальше раздаётся звонкий смех Фрейи, и по моей спине пробегает дрожь. В последнее время она так мало смеялась. Я смакую этот звук так же, как в детстве смаковал то мороженое с шоколадной помадкой из Макдональдса, что изредка покупала мне мама.
Я всё ещё покупаю себе мороженое с шоколадной помадкой в те дни, когда всё становится чересчур. Я сижу в машине, ем мороженое и напоминаю себе, как далеко я зашёл, как много препятствий преодолел. Я говорю себе, что если преодолел всё в прошлом, то и сейчас справлюсь.
— Что ж, дети, — говорит мама, когда они снова возвращаются в прихожую. — Надеюсь, вы весело проведёте время. Ты слишком усердно работаешь, Эйден. Отпуск пойдёт тебе на пользу.
— Ах, я в порядке. Но предвкушаю возможность отдохнуть.
Я улыбаюсь маме — птичьи косточки, мягкие серо-зелёные глаза, седые волосы, практично подстриженные до подбородка — и принимаю её объятие, нежно обнимая в ответ. От неё пахнет свежевыстиранным бельём, корицей и мятой, как всегда, и это вызывает во мне горько-сладкую волну ностальгии. Редкие воскресные утра с раскраской за столом. Те несколько раз, когда она зарабатывала хорошую сумму, и мы покупали пончики, а потом шли купить одежду, подходящую по размеру, и кроссовки, в которых мне казалось, что я хожу по облаку. Я цеплялся за эти яркие моменты среди множества ночей, когда я сквозь щёлочку в двери спальни смотрел, как она стояла на кухне, повесив голову, и её плечи тряслись от безмолвных рыданий.
Мне было семь, когда я впервые застал её плачущей вот так. И тогда я поклялся, что как только мне представится возможность, я сделаю жизнь лучше. Для неё. Для меня. Для всех, кого я когда-либо любил.
— Идите уже, — говорит мама, выгоняя нас. — Поезжайте спокойно. Мы с Горчицей и Репкой присмотрим тут за всем.
Фрейя улыбается и берётся за ручку своего чемодана.
— Клички съедобные, да, Мари, но они Огурчик и Редиска.
— Да и пофиг, — мама машет рукой. — Кошки тупые как валенки. Они поймут, что я кормлю их и выгребаю их дерьмо.
Я массирую свою переносицу.
— Ещё раз спасибо, — говорит Фрейя, обнимая её на прощание. — Помни, список на холодильнике, в нашей комнате есть его копия. Чистое постельное бельё на кровати, и если что-то понадобится, не стесняйся взять.
Мама кивает.
— Супер. Стриптизёры придут в десять, и я непременно посмотрю кучу порнухи по платным каналам.
Я роняю руку.
— Мама!
Она смеётся и шлёпает себя по колену.
— Просто стараюсь тебя расслабить, — положив ладони на мои плечи, она сжимает и всматривается в мои глаза. Её пальцы поднимаются к моему лицу и проходятся по моей бороде, от которой я почему-то до сих пор не избавился после Вашингтона.
— Что такое? — спрашиваю я.
Она качает головой.
— С ней ты похож на него, — тихо говорит она.
Меня окатывает отвращением. Мне ненавистен тот факт, что я уже осознал своё сходство с ним. Я вообще не похож на маму. Но я всё равно не хочу слышать, что во мне есть нечто общее с отцом. Как обычно, она читает между строк.
— Я сказала, что ты выглядишь как он, вот и всё, Эйден. Он был очень привлекательным. Думаешь, я запала бы на кого-то, помимо красавчика? Я в свои дни была просто огонь.
Фрейя широко улыбается, отчего в уголках глаз образуются морщинки.
— Ты до сих пор огонь. Я понятия не имею, почему ты ни с кем не встречаешься, Мари.
Мама не отвечает, глядя на меня и обхватывая моё лицо ладонями, а потом говорит:
— Люблю тебя. Береги себя.
Я кладу свою ладонь поверх её.
— Обязательно. Я тоже тебя люблю.
 
Притянув маму к себе, я крепко обнимаю её, пока она не начинает ворчать и не отталкивает меня. Когда я отпускаю, она вытирает глаза и выгоняет нас за порог.
Фрейя, конечно же, обнимает и целует котов на прощание, а потом мы выходим, грузим чемоданы в машину и едем с опущенными окнами под расслабленный плейлист, который она составила. Когда нет необходимости сохранять лицо перед моей мамой, тепло Фрейи меркнет как солнце за густыми серыми тучами. Она прислоняется к дверце машины и смотрит в окно, погрузившись в прохладное молчание.
Я крепче стискиваю руль, делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на дороге.
***
Тут красиво. Так красиво, что ради этого почти стоило пять часов умирать на самолёте.
Ладно, на самом деле я не умирал, но был настолько несчастен, что мог бы и умереть. Я слишком начитался статистики по смертности и крушениям самолётов, что это убило практически всё удовольствие от полёта первым классом. Я трижды перепроверил ремень безопасности Фрейи, убедился, что все наши средства спасения на месте, и больше пяти раз спрашивал, в порядке ли она.
Но Фрейя меня знает. Даже будучи явно сердитой, она терпеливо отвечала каждый раз, даже пошла навстречу и пошагово прошлась по плану, что делать в случае чрезвычайной ситуации, чтобы я точно знал — мы не будем той парой, которая не сумела найти спасательные жилеты, когда самолёт начал падать в Тихий океан.
Она также взяла с собой книгу, в которую впоследствии уткнулась носом. Я надел на себя одну из тех шейных подушек, нацепил солнцезащитные очки и приказал себе спать, но конечно же, у меня не получилось. Примерно четыре секунды я держал глаза закрытыми и представлял успокаивающие вещи, а потом подумал об одной глючной детали интерфейса в приложении, о которой забыл сказать Дэну. Проклятье.
После тихого схода с самолёта и поездки до дома, я стою под душем и смываю с себя следы самолёта (ибо это же я, и я гермофоб), наслаждаясь видом на изумительный пляж из ванной. Покачивающиеся пальмы. Лазурные волны. Светло-золотистый песок и сапфирово-синее небо, которое простирается над океаном. Я делаю глубокий вдох, который тут же вырывается обратно, когда Фрейя входит в ванную.
На ней красная пляжная накидка, которая контрастирует с её слегка загорелой кожей. Накидка достаточно короткая, чтобы немедленно привлечь моё внимание, но достаточно прозрачная, чтобы мой разум бушевал, перебирая варианты того, что таится под ней. Я хочу стянуть эту лёгкую ткань с её плеч и смотреть, как она сползает по её роскошным изгибам. Я хочу сжать её мягкую округлую задницу и потереться о неё, напомнить Фрейе, как она влияет на меня, как я отчаянно хочу очутиться в ней, почувствовать максимальную близость.
Но я не могу. Потому что я ужасно боюсь, что в процессе рой мыслей и беспокойств затопит мой мозг, лишив моё тело того голода, что заставляет меня тянуться к ней, что делает моё тело твёрдым и отчаянным.
И даже если бы я хотел, доктор Дитрих сказала «никакого секса».
«Есть и другие способы заставить твою жену кричать от экстаза, не используя твой член, Эйден».
О да, есть. И я хочу использовать их все. Но язык тела Фрейи сейчас говорит не «соблазни меня». Он говорит «дотронься до меня, и попрощаешься со своими яйцами».
Мой взгляд скользит выше по её телу и застывает. Должно быть, она надела его перед уходом, но я заметил только сейчас. Она снова носит кольцо в носу. Она сняла его несколько недель назад, пробормотав что-то про желание быть воспринятой всерьёз перед повышением. Я оплакивал его потерю, потому что с этим изящным серебряным колечком в носу, с короткими небрежными волнами волос и великолепным лицом, она выглядела такой горячей, крутой и красивой. Она выглядела как Фрейя. А когда она сняла пирсинг, возникло такое чувство, будто она отложила в сторону часть себя, что делала её счастливее всего. Ту свободную, орущую в караоке и не терпящую никакой фигни женщину внутри неё.