Весь Дэвид Болдаччи в одном томе (СИ)
— Похоже, вы с ним добрые друзья. Но ты не ответила на мой вопрос.
— Люди, подобные Дэнни, встречаются крайне редко. Он настоящий провидец.
— А ты?
— Я? Я лишь помогаю воплотить его мечты в реальность. Такие люди, как я, встречаются на каждом шагу.
— Мне ты не кажешься ординарной личностью. — Фейт отпила глоток кофе и не ответила. — Скажи, а как становятся лоббистами?
Фейт подавила зевок и глотнула ещё кофе. В висках стучало. Обычно ей нужно было совсем немного времени, чтобы выспаться и восстановить силы; она привыкла к бесконечным разъездам, перескакивала с одного самолёта на другой. Но сейчас ей больше всего на свете хотелось свернуться клубочком и уснуть прямо здесь, хоть под столом, и проспать лет десять, не меньше. Возможно, это была естественная реакция организма на чудовищный стресс и страх, которые Фейт испытала за последние двенадцать часов. Ей хотелось крикнуть: «Пожалуйста, не трогайте меня!..»
— Я могла бы солгать и сказать, что мечтала изменить мир. Так ведь все говорят, верно? — Она достала из сумочки упаковку аспирина, сунула две таблетки в рот и запила кофе. — Вообще-то помню, как ещё совсем девчонкой следила за слушаниями по Уотергейтскому делу. Все серьёзные люди, собравшиеся в зале, все пожилые мужчины в безобразно широких галстуках, с одутловатыми физиономиями и жиденькими волосами говорили в большие микрофоны, а адвокаты нашёптывали им что-то на ухо. Все журналисты были там, весь мир наблюдал за этим процессом. Все остальные люди плевались, а я находила это совершенно завораживающим зрелищем. Ведь в том зале было сосредоточено столько власти! — Фейт слабо улыбнулась и снова поднесла стаканчик к губам. — Вот что значит испорченная душонка. Монахини были правы. Особенно одна, сестра Одри Энн. Она свято верила в то, что моё имя — самое настоящее богохульство [229]. «Дорогая Фейт, — говорила она, — живи в соответствии со своим христианским именем, а не повинуясь дьявольским порывам своей души».
— Так в школе ты была возмутительницей спокойствия?
— Если бы продолжала следовать своим пагубным привычкам, то во мне победило бы зло, это несомненно. Мы часто переезжали, из-за отца, но училась я хорошо. Хотя за воротами школы никакого сладу со мной не было. Потом поступила в хороший колледж, в результате чего и оказалась в Вашингтоне. Я безумно стремилась попасть в этот город; видно, так и не удалось избавиться от ранних детских впечатлений об абсолютной власти. Тогда я понятия не имела, чем заняться дальше. Знала лишь одно: мне отчаянно хотелось вступить в большую игру под названием политика. Первое время была на побегушках у одного свежеиспечённого конгрессмена на Капитолийском холме; там и познакомилась с Дэнни Бьюкананом. Он тоже меня заметил, наверное, разглядел во мне нечто. Скорее всего, я приглянулась ему, как человек с сильным характером и большими пробивными способностями. Ведь через два месяца я уже вела все дела этого сенатора. Ну и ещё Бьюканану понравилось, что я умею уклоняться от давления. Кто бы там на меня ни давил, хоть спикер нижней палаты.
— Наверняка впечатляющее зрелище. Особенно когда известно, что девушка только из колледжа.
— Знаешь, я поняла: по сравнению с монахинями политики почти слабаки.
Ли улыбнулся:
— Пожалуй, мне повезло, что ходил в обычную школу. — Он на секунду отвернулся. — Не поднимай головы, там вроде бы ошиваются агенты ФБР.
— Что? — Фейт быстро подняла голову и начала озираться.
Ли закатил глаза:
— Ого! Вот это реакция!
— Где они?
Он легонько постучал пальцами по столу.
— Они нигде. И в то же время — везде. Учти, агенты ФБР вовсе не расхаживают с бляхами на лбу. Тебе их не распознать.
— Тогда какого черта ты сказал, что они здесь шастают?
— Просто маленькое испытание. И ты его не прошла. Вот я могу распознать федералов, но не всегда. Если ещё раз услышишь от меня эту фразу, знай, я не шучу. Они рядом. И не смей так бурно реагировать. Нормальные, медленные движения, только так. Веди себя, как подобает хорошенькой девушке, которая едет отдыхать со своим дружком. Усекла?
— Да, хорошо. Но только не смей меня больше так пугать. Нервы не выдержат.
— Как будешь платить за билет?
— А как надо?
— Только кредитной карточкой. На вымышленное имя. Нечего демонстрировать кучу наличных. Если купишь билет в один конец за наличные, это сразу привлечёт внимание. А чем меньше мы будем привлекать сейчас внимания, тем лучше. Как твоё то, другое имя?
— Сьюзен Блейк.
— Красивое.
— Сьюзен звали мою мать.
— Звали? Она умерла?
— Оба умерли, и мама, и папа. Мама — когда мне было одиннадцать. Папа — шесть лет спустя. Ни братьев, ни сестёр. В семнадцать лет я осталась круглой сиротой.
— Да, должно быть, туго тебе приходилось.
Фейт довольно долго молчала. Разговаривать о прошлом всегда было тяжело, и она делала это редко. К тому же Фейт почти не знала этого человека, Ли Адамса. И все же было в нем нечто надёжное, успокаивающее.
— Я очень любила маму, — начала она. — Хорошая была женщина, добрая. И немало натерпелась от отца. Впрочем, он тоже был добрым человеком, но, как бы это выразиться, неприкаянной душой. В голову ему вечно лезли самые дикие идеи, и он надеялся сколотить с их помощью лишний бакс. А когда план проваливался, что было неизбежно, мы паковали вещи и переезжали в другое место.
— Зачем было переезжать?
— Отец втягивал в свои безумные планы других людей, и они теряли деньги. Ну и, естественно, люди были от этого не в восторге. Четыре раза мы переезжали, а потом мама умерла. После её смерти — ещё пять раз. Мы каждый день молились за папу, мама и я. Перед смертью она просила меня позаботиться о нем, но что я могла сделать? Тогда мне было всего одиннадцать.
Ли удручённо покачал головой:
— Я этого просто не понимаю. Мои родители прожили в одном доме пятьдесят лет. Как ты жила после смерти матери?
Фейт вдруг почувствовала, что говорить ей стало легче.
— Ну, в общем, мне жилось не так уж плохо. Мама любила папу, но ненавидела его образ жизни, дурацкие идеи, все эти бесконечные переезды. Но изменить его мама не могла, а потому они были не самой счастливой парой. Порой мне казалось, что она готова убить его. А потом, когда мама умерла, мы с отцом были вдвоём против всего белого света. Он наряжал меня в одно-единственное приличное платье и демонстрировал своим перспективным партнёрам. И люди думали: наверняка дела у этого парня идут не так уж плохо, раз у него такая славная нарядная дочь. А когда мне исполнилось шестнадцать, я даже стала помогать ему в сделках. Я быстро взрослела. Наверное, так и выработались стойкость, быстрая реакция, бойкость языка. Привыкла схватывать все на лету.
— Да, ты прошла хорошую школу, — заметил Ли. — Теперь понимаю, что все это пригодилось, когда ты решила стать лоббистом.
Глаза её увлажнились.
— Перед каждой новой встречей он говорил: «Это верняк, Фейт, дорогая. Нутром чую, что верняк. — И прикладывал руку к сердцу. — Все для тебя, девочка моя. Папа очень любит свою Фейт». И всякий раз я верила каждому его слову.
— Похоже, в конце концов он разочаровал тебя всерьёз, — тихо сказал Ли.
Фейт упрямо замотала головой:
— Ты не понимаешь. Он не ставил себе цели обдурить людей. И никаких мошеннических схем не разрабатывал. Он искренне верил в то, что его идеи ценные и они сработают. Но они не срабатывали, и мы переезжали. Денег никогда не было. Господи, мы столько раз ночевали в машине! Прекрасно помню, как папа заходил в рестораны с чёрного хода и вымаливал там еду. И мы, усевшись на заднее сиденье, ели. А потом он смотрел на небо и показывал мне разные созвездия. Высшего образования у него не было, но он знал о звёздах все. Говорил, что гонялся за ними всю жизнь. Ночами мы сидели в машине у обочины, и папа уверял меня, что все обязательно наладится.
— Видно, он был человеком, способным убедить любого, — заметил Ли. — Из него получился бы неплохой пиарщик.