Весь Дэвид Болдаччи в одном томе (СИ)

И в ту ночь в Андерсонвилле ничто не помешало преступнику.
Уоллис высадил их у «Коттеджа» и обещал выяснить, нет ли других камер наблюдения рядом с многоквартирным домом, где жила Ханна Ребане, которые могли заснять что-то, имевшее к ней отношение.
— Кроме того, что нужно опросить соседей, — сказала ему Пайн, — вам также следует отправить в квартиру команду экспертов, чтобы они проверили отпечатки пальцев и другие следы. — К Ханне мог кто-то приходить в те дни, когда Клеммонс отсутствовала. И если отпечатки есть в системе, вы его сразу найдете. Ну и еще проверьте ее сотовый телефон и кредитные карточки — возможно, удастся отследить места, где она за что-то расплачивалась.
— Да, вы совершенно правы, — сказал Уоллис.
После того как он уехал, женщины вошли в пустой зал для завтраков и сели за столик напротив друг друга.
— Ну? — спросила Блюм.
— Ты поверила Клеммонс? — спросила Пайн.
— Конечно, нет. Я никогда не верю тому, что мне говорят, пока не получаю подтверждение. Правило ФБР. Однако ты, наверное, имела в виду нечто вполне определенное?
— Она солгала относительно наркотиков.
— И ты ее в этом уличила.
— Нет, я имела в виду, что она сама принимает наркотики.
— Я не совсем поняла.
— Она делает себе инъекции между пальцами ног. Я заметила следы, когда наклонилась, чтобы завязать шнурки.
— Должно быть, ты заподозрила, что она наркоманка, если решила проверить.
— Ее напряженность сегодня была естественной, но мне показалось, что она избыточна и усилена химией.
— Но ее зрачки не были расширены, я посмотрела.
— Да, они были крошечными. Из чего следует, что она сидит на опиатах, вроде оксикодона, либо на морфине или героине.
— Тогда удивительно, что она могла нормально с нами разговаривать.
— Полагаю, у нее уже выработалось привыкание. Может быть, она что-то приняла непосредственно перед нашим приходом.
— Как печально.
— Кроме того, я нашла флакон с налоксоном [331] под подушкой Ребане, — добавила Пайн.
— И ничего не сказала детективу Уоллису. Почему?
— Интуиция. Мы находимся на чужой территории, Кэрол. Я бы не хотела раскрывать все карты. Уоллису уже известно, что Ребане снова начала принимать наркотики, ему нет нужды знать про налоксон, чтобы в этом убедиться.
— Ну, и что будем делать теперь?
— Нам придется подождать, пока Уоллис раздобудет новые улики. Будем надеяться, что кто-то из соседей Ханны видел таинственного незнакомца.
— Ты не сомневаешься в том, что он существует? Клеммонс даже не уверена, что у Ребане кто-то был.
— При прочих равных, изменения в ее поведении, желание перестать сниматься в фильмах для взрослых, замкнутость и рассеянность, все указывает на то, что Ханна Ребане попала под чье-то влияние. И сама Клеммонс считает, что Ханна была к этому склонна. Хищники ищут именно таких людей.
— Но…
— Но из этого еще не следует, что он убил Ханну Ребане.
— Интересно, почему убийца выбрал Андерсонвилль, чтобы оставить здесь тело?
— Возможно, это как-то связано с самим городом. Убийцы любят знакомое окружение. Им необходимы свободные доступ и пути отхода — они планируют их заранее. Они все равно получают удовольствие, к которому так стремятся, но таким способом минимизируют риск быть пойманными.
— Значит, ты считаешь, что он совершит новое убийство?
— Да, боюсь, это только начало, — ответила Пайн и замолчала, а ее лицо застыло.
— Что?
— Возможно, ты права. Не исключено, что мое появление в городе стало катализатором для убийств.
— Да, я говорила о такой возможности. Но из этого вовсе не следует, что здесь есть твоя вина.
— Я знаю, Кэрол, но в конечном счете это не имеет значения. Люди будут умирать.
— Ну, в таком случае он совершил ошибку.
— О чем ты?
— Он совершил убийство, когда ты в городе. Могу спорить, что ты его отыщешь.
— Я ценю твою уверенность.
— И она не возникла на пустом месте. Ты ее заслужила.
Блюм отправилась в свой номер, чтобы лечь спать, а Пайн осталась в зале для завтраков.
 
— Вы кажетесь мне задумчивой.
Пайн обернулась и увидела в дверном проеме Лорен Грэм.
Она была в светло-голубых брюках, кремовом свитере, лента в коротких рыжих волосах гармонировала с цветом брюк, а туфли — со свитером.
Пайн подумала, что Лорен, должно быть, решает, что надеть, пользуясь диаграммами совместимости цветов.
— Просто прохлаждаюсь, — ответила она.
Грэм подошла и села на стул, который только что занимала Блюм.
— А я думала, что вы никогда не «прохлаждаетесь», — призналась Грэм.
— Я ужинала с Джеком Лайнберри, — сказала Пайн.
— Где?
— В Америкусе. В ресторане, который находится напротив отеля «Виндзор».
— Он никогда не приглашал меня на ужин.
— Он сказал, что это было спонтанное решение.
— Совсем не похоже на Джека.
— Я тоже ему не поверила, — призналась Пайн, что заставило Грэм взглянуть на нее более внимательно. — На самом деле его интересовало, что стало с моей матерью.
— Ну, тут нет ничего удивительного. Они дружили.
— Тридцать лет назад. И с тех пор не виделись.
— Я тоже не видела вашу мать все это время, и мне интересно, что с ней стало.
Когда Пайн ничего не ответила, Грэм спросила:
— Значит, у нее все в порядке?
— Я отвечу вам так же, как Лайнберри — у нее были собственные проблемы, и ей пришлось нелегко.
— Мне очень жаль.
— Как ваш роман?
— Медленно. Это сложнее, чем все думают.
— Мне никогда не казалось, что написать книгу легко.
— Вам удалось продвинуться в расследовании убийства той женщины?
— Мы пока отрабатываем разные версии.
Они немного помолчали.
Затем Грэм пошевелилась и бросила на Пайн нервный взгляд.
— Я понимаю, что это может показаться вам странным, но не могли бы вы рассказать мне про какое-нибудь из ваших расследований? — попросила Грэм. — Ну, для моего романа.
— Я не могу говорить о конкретных расследованиях, — ответила Пайн.
— Да, конечно, я понимаю. Меня интересуют некоторые общие принципы.
— Мне нужно подумать.
Грэм выглядела расстроенной, но промолчала.
Пайн встала.
— У меня выдался длинный и непростой день, — сказала она. — Пожалуй, мне пора спать.
— А о чем еще вы говорили с Джеком? — небрежно спросила Грэм, но Пайн заметила, что она по-прежнему напряжена.
— Я все вам рассказала.
— В самом деле?
— Да. А теперь прошу меня извинить. — И Пайн ушла.
  
Глава 24
 
Ночь выдалась беспокойной, Пайн в темноте преследовали разные образы Дэниела Джеймса Тора и Клиффорда Роджерса, и она проснулась в шесть утра.
В «Коттедже» не имелось спортивного зала, но у Пайн был записан комплекс упражнений в телефоне, а из специального оборудования требовались только ее собственное тело, желание и много пота. Она занималась у себя в номере сорок пять минут, а когда потом сидела на полу и тяжело дышала, не могла не признать, что выброс эндорфинов в кровь способствует хорошему началу дня.
Она приняла душ, оделась и вышла навстречу пробуждавшемуся дню. На тротуарах не было ни одного пешехода, проезжая часть также оставалась пустой.
Пайн села в арендованный внедорожник и направилась по магистрали № 49 к Национальному историческому мемориалу Андерсонвилля.
Комплекс состоял из тюрьмы, нескольких впечатляющих скульптур, огромного кладбища, на котором были похоронены солдаты Союза, а также Национального музея узников войны.
Мемориал начинал работать в восемь часов, поэтому Пайн припарковалась и пошла вдоль его периметра. Музея узников войны здесь не было, когда ее семья жила возле Андерсонвилля, и она знала, что он открылся в конце девяностых годов.
Пайн вошла на территорию комплекса, как только он открылся, и ее приветствовал рейнджер Службы национальных парков, а так как других посетителей в столь раннее время не было, он предложил ей все показать. Рейнджера звали Барри Лэм, около сорока, шесть футов ростом [332], мускулистый, с чисто выбритым лицом и большими зелеными глазами. Ему шла форма рейнджеров.