Код Рембрандта (СИ)
– Добрый день, Вениамин Моисеевич. Я хотела бы знать, что стало с тем гражданином, которого арестовали по делу о шантаже меня?
Следователь после нескольких секунд молчаливого оглядывания посетительницы, сказал:
– Мы его не арестовывали. Если вы опять об этом. Прошу прощения, в рамках процедуры допросили и отправили…
– И вы хотите сказать, что он сейчас на свободе? – перебила она его резко.
– У нас не было повода его задерживать, – не выразив мимикой и тоном изменений, ответил инспектор по особо важным делам следованного комитета.
На такой ответ она, упершись в него яростно выпученными глазами, стала словно сканировать следователя своим взглядом; на лице появились морщины, придав ему возмущенное, еще более яростное выражение. Этот этап молчаливого общения длился уже секунд пять.
– Мы его направили на психиатрическое обследование, – видимо, не дождавшись всплеска эмоций, спокойно, как и прежде, ответил служитель закона, после чего их диалог снова перешел на этап молчания.
Не известно, по какой причине молчала супруга покойного профессора, а вот молчание следователя, видимо, было связано со сказанным им далее.
– К сожалению, он скрылся.
Теперь женщина еще и раскрыла рот. Инспектор же продолжал в своей безмятежной манере:
– А так как он больше не проявлял себя, не контактировал с вами, у нас не было повода его искать. Это же все-таки обязанность УВД.
Видя рубеж всплеска эмоций у посетительницы, он поспешил прояснить положение:
– Извините, но… – он замялся, предвидя скорый финал ее молчания, – я вас понимаю, но… – теперь он взял ноту молчания, – согласитесь, не можем же мы арестовывать каждого, несущего всякую, извините, ахинею, на кого показал гражданин. И я уверен – и УВД не будет каждого сумасшедшего искать.
Неожиданно она высказалась спокойно, хоть и в чуть повышенном тоне:
– Но он пришел и мне рассказал все, что знал мой муж. Все мои тайны. То, что… – она замолкла, оглянулась, досказала уже потише: – Он никак не мог этого знать.
Следующее она и вовсе сказала шепотом:
– А могли бы вы устроить мне очную ставку с так называемым сумасшедшим?
– Нет, – сухо ответил следователь. – А к чему это вы?
Она пристально, изучающе смотрела на него. Следователь невольно засмущался, отвел взгляд.
– Понимаете, у меня такое чувство, как будто я его… как будто он – не он.
– Как это?
– Странное ощущение, будто где-то я с ним уже встречалась.
Теперь Моисеевич изучал ее мимику с немного изумленным выражением, о чем говорили слегка выпученные и немного раскосые глаза.
– Я хотела бы пройти экспертизу. Получить заключение эксперта.
– Зачем вам экспертиза? Было врачебное заключение. Во-первых, ваш муж работал в секретном НИИ АО «ЗАСЛОН», а оттуда права выноса секретных материалов нет. Вам никто не оставил бы чип. Его сняли. Точно. У этого неадекватного точно не было. А то, что он какие-то бредни придумал, – ну извините.
– Какие бредни? Он рассказал даже наши интимные тайны.
– Ну не знаю, – протяжно произнес следователь, – может, ваш муж по пьяни что-то ему сболтнул.
После сказанного посетительница всполошилась, маска возмущения снова появилась на лице:
– Вы знаете, я очень недовольна вашим отношением.
– Извините, – в своей безмятежной манере произнес следователь, – что я могу сказать, это же предположение: пришел неизвестный тип, что-то вам стал говорить, вы почему-то считаете, он вас шантажирует. Чем он вас шантажировал?
– Он якобы донес до меня просьбу мужа, которую он сказал для страховки. Якобы он с ним контактировал непосредственно перед его загадочным исчезновением.
– Уж простите, загадочным исчезновением – для вас. Для нас же – все предельно ясно.
– Ясно? С чего это вдруг? Мой муж не был агентом-конспиратором.
– О да… видимо, слабо вы его знали.
– Я бы вас попросила.
– Извините, извините, но…
– Он не мог знать события наперед.
– Однако мог же их спланировать.
– Что вы этим хотите сказать?
Следователь отвел взгляд в сторону, задумался.
Действительно профессор, о котором шла речь, был уникумом сам по себе: уже в 26 лет он защитил диссертацию, в 31 получил ученую степень, в 32 стал автором революционной научной разработки в области нейролингвистического программирования. В 33 продемонстрировал метод инкубационного взращивания клонированного тела. В том же году – метода записи сознания человека в цифровую форму; в 35 лет – метода загрузки цифровой формы сознания в клонированное тело, в 36 получил зарубежный патент на свое изобретение, которое, к слову, продемонстрировал в нарушение устава закрытого НИИ на международной выставке современного вооружения. И… никто не смог повторить его метод, изобретение. А может, и открытие. Это являлось веской причиной санкционировать задержание ученого компетентными органами с целью выяснить, кроме прочего, знает ли еще кто-то секреты осуществленной им технологии. Ведь это меняло всю структуру бытия человека и человечества – можно было клонировать себя молодого и, повторяя этот процесс, быть… вечно живым… и даже больше – быть другим. Ведь сознание можно было загрузить в любое тело.
Размышляя об этом, упершись взглядом в монитор, якобы анализируя услышанное от посетительницы, следователь уже хотел спросить «что это?», как она, сделав секундную паузу, понесла дальше:
– Просил обнулить все счета. Это как вообще? А у моего мужа были немаленькие гранты. А еще, – она снова сделала задержку в пару секунд, – выяснилось, ему почему-то перечислили очень большую сумму в валюте на его международный счет. Счет, о котором я и не знала. А этот тип знал.
– Это мы тоже вычислили и постарались заблокировать всевозможные счета, – постарался успокоить ее следователь.
– Вот скажите, пожалуйста, почему вы не приняли меры по задержанию этого шантажиста? И почему я не имею доступа к его счетам, а вы имеете?
– Доступ к вашим семейным счетам? У нас нет к ним доступа, мы их заблокировали в рамках процедуры расследования.
– Не к семейным, к офшорным и трастовым.
– А вы уверены в их существовании? Простите, я все же веду расследование. Я должен спросить.
Ее лицо снова переполнилось негодованием.
– Уверена ли я?! А вот это что, – она достала из сумочки весьма дорогого бренда лист-выписку с криптобиржи, где указывались два счета с двумя номиналами криптовалют.
На одном значилось 20 тысяч единиц, на другом – 5 тысяч. Желтым маркером были обведены суммы по курсу на момент снятия выписки. Увиденные суммы заставили следователя слегка смутиться, если не сказать больше. В силу своего положения, по уровню дел, которые ему приходилось вести, он сталкивался и с большими суммами, но… это ведь был служитель науки. Его пытливый и натренированный взгляд вычислил еще одну особенность: достала дама документ из сумочки марки Hermès, а именно – из Matte Crocodile Birkin, которая была продана на аукционе примерно за 203 тысячи долларов. Подозрения в конспирологической составляющей в сценарии драмы Рембрандта у него усилились. Раздумья ввели его в заторможенное состояние, из которого его вывел вопрос дамы.