Алоха из ада (ЛП)

— В противном случае, что?
— В противном случае, через десять лет ты остановишь меня и задашь дурацкий вопрос, а я в конечном итоге отправлю тебя на заправку купить карту.
— Ой. Когда ты так говоришь, ад кажется в самый раз.
Салли касается моей щеки. Её рука тёплая, словно за её темными очками пылает очаг.
— Будь скалой, Джеймс. В противном случае ты потеряешь всё.
— Откуда ты знаешь, что меня зовут Джеймс?
Она проглатывает ещё одну мармеладку.
— Это просто трюк, который мне по силам.
Я качаю головой.
— Иногда ты говоришь, как Веритас [136].
— Одна из тех маленьких адовых монет удачи, которые оскорбляют тебя, когда ты задаёшь вопрос? Надеюсь, я не настолько противная.
— Нет. Но что, чёрт возьми, значит «будь скалой»? Звучит, как одно из худу-предупреждений, которое на самом деле никогда не означает то, о чём говорит.
Мустанг Салли кладёт мармеладки обратно в пакет.
— Я всегда говорю то, что имею в виду.
Она достаёт из сумочки и надевает белые водительские перчатки.
— Точно так же, как я всегда подаю сигнал, когда меняю полосу движения. Я не виновата, если ты не увидишь, как я приближаюсь, и окажешься в канаве.
Словно роковая женщина с автострады Говарда Хоукса [137], Мустанг Салли перекидывает маленькую сумочку через плечо, садится в машину, заводит двигатель и уезжает. Когда проносится мимо, она посылает мне воздушный поцелуй.
Я пересекаю город и бросаю «Бонневиль» в зоне запрета парковки перед Брэдбери-билдинг, этим старым зиккуратом в стиле арт-деко, и одним из немногих по-настоящему красивых строений Лос-Анджелеса. Здесь на экскурсии группа школьников, и я даю им пройти, прежде чем шагнуть в тень. Я почти уверен, что парочка детей меня видела. Это хорошо. Детям нужно время от времени взрывать мозги. Это избавит их от мыслей, что управление «Макдональдсом» — самое большее, на что они могут надеяться.
Я не направляюсь прямо в пещеру мистера Мунинна. Прислоняюсь к стене в Комнате Тринадцати Дверей. Это тихий спокойный центр Вселенной. Даже Бог не может прислать мне сюда сообщение. Здесь я один и пуленепробиваем.
У меня был туз в рукаве с тех пор, как начался весь этот цирк с Мейсоном, Аэлитой и маршалом Уэллсом. Рубильник. Митра. Первый огонь во Вселенной, и последний. Пламя, что спалит дотла эту Вселенную, чтобы расчистить путь для следующей. Я рассказал об этом Аэлите, но она мне не поверила. Она не могла. Я Мерзость, и мне никогда не справиться с таким чистокровным ангелом, как она. И какая мне польза от этого Митры? Угроза действует, только если в неё верят, и я оказываюсь в одиночестве в этой эхокамере вечности, не зная, что делать. Я могу поддержать идею Мустанга Салли о красоте-во-тьме. Это половина причины, по которой мы с Кэнди обхаживали друг друга все эти месяцы. Мы шанс друг для друга обрести немного чёрного покоя в глубокой тьме.
Подумывать о том, чтобы спалить Вселенную, было намного забавнее, когда Элис была где-то в безопасности. Какая-то оптимистичная ничтожная часть меня воображала, что Небеса выстоят, даже если остальная Вселенная обратится в пепел. Но теперь Элис в Даунтауне, и я знаю, что она была права, и мне нужно отпустить её, но я не могу позволить ей умереть в гадюшнике сумасшедшего дома Мейсона, а это то, что случится, если я дёрну рубильник.
Я хватаю с пола тяжёлый стеклянный графин и выхожу в подземную кладовую Мунинна.
— Мистер Мунинн. Это Старк, — кричу я.
Он высовывает голову из-за ряда полок, заставленных тибетскими чашами из черепов и украшенных серебром ритуальными трубами из человеческих бедренных костей. Подходя, он вытирает лоб чёрным шёлковым носовым платком.
— Просто провожу небольшую инвентаризацию. Иногда мне кажется, что следует нанять парня, вроде тебя, чтобы внести всё это в компьютер, но потом я задумываюсь, что к тому моменту, когда он закончит, компьютеры устареют, и мне придётся делывать всё это заново с мозгами в банках или гениальной золотой рыбкой, или какие там ещё чудеса в следующий раз придумают учёные. — Он вздыхает. — Полагаю, в подобном месте старые способы работают лучше всего. Кроме того, я знаю, что хотя для других это выглядит как бардак, мне известно, где находится каждый предмет. Я использую инвентаризацию лишь как предлог, чтобы перебрать безделушки, которые не брал в руки сотню-другую лет. — Он видит стеклянный сосуд у меня в руке. — Боже мой. Ты принёс его обратно. Давай сядем и выпьем.
 
Письменный стол Мунинна представляет собой рабочий стол, заваленный всяким хламом, вызвавшим бы железобетонный стояк у сотрудников Смитсоновского института [138]. Ранний черновик Великой хартии вольностей, включавший в себя предоставление свободы призракам. Маленькие парящие и свистящие безделушки размером со спичечный коробок из Розуэлла [139]. Счастливые трусики Клеопатры. Насколько мне известно, у него есть фиговые листочки Адама и Евы, вложенные в их выпускной альбом.
Я ставлю графин на стол между нами. Если хорошенько вглядеться в стекло, то можно увидеть мерцающую спичечную головку огонька. Выглядит не особо впечатляюще, впрочем, как и несколько микрограммов плутония, достаточных для того, чтобы вы были столь же мертвы, как восьмидорожечная лента [140], и с гораздо большим числом открытых язв.
— Ты передумал, не так ли? Ты не собираешься сжечь нас всех как римские свечи Четвёртого Июля [141]?
— Когда ты так говоришь, это звучит забавно. Может я и делаю ошибку, отдавая его, но я больше не считаю его своим.
Я поднимаю графин и смотрю внутрь. Митра всё это время был у меня, но я практически никогда не смотрел на него. Он прекрасен.
— Я не хочу, чтобы это находилось в Комнате на случай, если Мейсону удастся сделать ключ, и он сможет попасть туда.
— Нет. Если и был кто-то ещё более неподходящий, чем ты, чтобы владеть Митрой, так это он. Без обид, конечно. Я бы никогда не продал его тебе, если бы считал, что ты способен им воспользоваться.
— Но я способен. Был способен. Я сотню раз едва не вытащил эту затычку.
— Но не вытащил. И именно поэтому я отдал его тебе.
Я толкаю Митру по столу в его сторону. Мунинн берёт его осторожно, словно проповедник, только что обнаруживший на гаражной распродаже Библию Гутенберга, и кладёт на ближайшую полку, где может присматривать за ним.
— Если увидишь кого-нибудь из моих братьев, когда попадёшь в ад, пожалуйста, передавай им привет, — говорит он.
— Твои братья в аду?
— Один или два, полагаю. Я единственный оседлый. Остальные из неугомонных. Они обязательно где-нибудь всплывают. Некоторые из них иногда проходят через ад и присылают мне безделушки для моей коллекции.
Он указывает на полку с адовым оружием, чашкой, которую я опознал, как из дворца Азазеля, и куском такой же чёрной кости, как та, из которой вырезан мой нож.
— Как я узнаю одного из твоих братьев при встрече?
Он смеётся.
— Узнаешь. Мы двойняшки, если не считать того, что нас пятеро, так что, полагаю, мы две с половиной двойняшки.
— Я собираюсь передвигаться довольно быстро, так что передать привет — это практически всё, на что у меня будет время.
— Если будешь занят, тебе не нужно даже этого говорить. Вот.
Он вытаскивает из-под стола металлический сейф и достаёт из кармана связку ключей. Я никогда не видел столько ключей одновременно в одном месте. Он перебирает их, кривится и швыряет их на стол. Достаёт из другого кармана идентичный набор. Многие ключи на этой связке больше и древнее. Находит один с таким толстым слоем ржавчины, что тот скорее напоминает лежавшую в воде и покрывшуюся ракушками ветку. Он вставляет эту штуковину в замок сейфа и поворачивает. Тот скрипит, стонет и скулит, но, спустя минуту напряжённой борьбы, сейф распахивается. Он лезет внутрь, достаёт двенадцатигранный кристалл и протягивает его мне. Я подношу его к свету и гляжу внутрь. В центре кружат друг вокруг друга две булавочные головки, одна белая, и одна чёрная.