Я назвал его галстуком
Флашар Милена Митико.
Я назвал его Галстуком
Посвящается Крису
…Ты был будто отторгнут из этого мира, красивого и, наверное, полного смыслов, тебя будто вытолкали из его природного совершенства, как одиноко в твоей пустоте, как глухо в этой огромной тишине…
1
Я назвал его Галстуком.
Ему нравилось это прозвище. Оно его забавляло. Красно-серые полоски на его груди. Именно таким я хочу его запомнить.
2
Прошло семь недель с тех пор, как я видел его в последний раз. За эти семь недель пожелтела и пожухла трава. Цикады стрекочут в деревьях. Галька хрустит под ногами. Непривычно пустынный парк в ярком полуденном свете. Поникшие цветы на ветках устало клонятся к земле. Бледно-голубой носовой платок застрял в кустах, и нет ни малейшего дуновения ветерка, чтобы его пошевелить. Тяжелый воздух давит на землю. И я подавлен. Я простился с тем, кто больше не вернется. Со вчерашнего дня я знаю это. Он больше не придет. Надо мной простирается небо, которое — навсегда? — впитало его в себя.
Я все еще не могу поверить, что мы попрощались навсегда. В моем представлении он может появиться в любое мгновение — может, как другой человек, может, с другим лицом, бросит на меня взгляд, говорящий: я здесь. Головой на север, улыбаясь вслед облакам. Он бы мог. Поэтому я здесь сижу.
3
Я сижу на нашей скамейке. До того, как она стала нашей, она была моей.
Я пришел сюда, чтобы убедиться, что трещина в стене, эта едва заметная трещина за полками, реальна не только внешне, но и внутренне. Целых два года я провел, глядя на нее. Целых два года в моей комнате в родительском доме. Я мог провести ее ломаную линию с закрытыми глазами. Она засела в моей голове и пошла дальше — в сердце и вены. Я и сам — бескровная трещина. Моя кожа мертвецки бледна, потому что давно не видела солнца. Иногда я тосковал по его лучам. Я представлял себе, каково было бы выйти на улицу и наконец понять: есть пространства, из которых не выбраться.
Холодным февральским утром я поддался этой тяге. Сквозь щель в занавесках я разглядел стаю ворон. Они взлетали и опускались, солнце играло на их крыльях и слепило меня. С резкой болью в глазах я нащупал путь вдоль стены своей комнаты к двери, распахнул ее, надел пальто и ботинки, тесноватые мне, вышел на улицу и двинулся дальше мимо домов и площадей. Несмотря на холод, по лбу катились капли пота, отчего я почувствовал странное удовлетворение: я все еще умею. Я умею переставлять ноги. Я не разучился. Все стремления потерять этот навык были напрасны.
Я не пытался себя обмануть. Мне по-прежнему хотелось уединения. Я никого не хотел встретить. Встретить кого-то — значит связать себя с ним. Протянуть невидимую нить. Между человеком и человеком. Воздух прошит прозрачными нитями. Встретить кого-то — значит стать частью его паутины, а этого следует избегать.
4
Я будто на первой тюремной прогулке. Потому что именно так, должно быть, чувствует себя заключенный, который носит с собой свой зарешеченный взгляд, точно зная, что несвободен. И когда я вспоминаю тот первый выход наружу, я кажусь себе персонажем черно-белого фильма посреди цветных декораций. Вокруг кричали краски. Желтые такси, красные почтовые ящики, синие рекламные щиты. Их громкость оглушала меня.
Задрав повыше воротник, я сворачивал за углы, стараясь ни на кого не наткнуться. Меня пугала возможность задеть мимоходом штаниной полу чужого пальто. Я прижал руки к телу и шел, шел, шел, не глядя по сторонам. Страшнее всего была мысль, что в один случайный миг чей-то взгляд сцепится с моим. На секунду они задержатся друг на друге. Эта мысль вызвала у меня тошноту. Я был ее сосудом. Полным до краев. Чем дальше я шел, тем сильнее ощущал тяжесть своего тела. Дымящегося тела среди многих таких же. Кто-то толкнул меня. Я не мог больше сдерживать рвоту. Зажав ладонью рот, я забежал в парк, и меня стошнило.
5
Я знал этот парк, и скамейку под кедром я знал. Далекое детство. Мама подзывает меня рукой, усаживает к себе на колени и, подняв указательный палец, показывает мне мир: «Смотри, воробей! Он чирикает». Ее дыхание на моих щеках. Мурашки в затылке. Волосы матери мягко колышутся. Мир такой дружелюбный, когда ты маленький, настолько маленький, что думаешь, что так будет всегда. Эта мысль промелькнула у меня, когда я снова увидел ее — скамейку моего детства. На ней я должен был усвоить, что все меняется и что, несмотря на это, стоит жить. Я до сих пор усваиваю этот урок.
Как сказал бы Галстук: «Это было решением».
Я и впрямь решил пройти по газону к скамейке и остановиться. Я стоял один, окутанный тишиной.
Вокруг не было никого, кто бы увидел, как я сделал шаг, потом еще и так, по спирали приближаясь, бродил вокруг скамейки. Когда я наконец сел, во рту ощутил этот привкус. Желание вернуться в детство. Снова смотреть на мир удивленными глазами. Я хочу сказать, что болезнь в первую очередь затронула мои глаза. Сердца коснулась только потом. И так я сидел в своей тонкой одежде. Еще тоньше была моя кожа, под которой я дрожал.
6
С того дня меня каждое утро тянуло сюда. Я смотрел, как падает снег, я смотрел, как он тает. Течет журчащим ручейком. С весной пришли люди и их голоса. Я сидел стиснув зубы. Снова позывы к рвоте. Трещина в стене отделяла меня от тех, кто был вплетен в сеть. Пара влюбленных прошла мимо меня, шепчась о чем-то. Сокровенные слова, которые доходили до моих ушей, звучали чуждо, как слова языка, которым я не владею.
— Я счастлив, — слышал я, — несказанно счастлив. Язык стал липким. Я проглотил рвоту.
Сомневаюсь, что меня кто-нибудь замечал, а если и замечал, то, вероятно, так, как можно заметить привидение. Ты видишь его ясно и отчетливо, не веришь своим глазам и моргаешь, чтобы изгнать это видение. Я был подобным призраком. Даже родители теперь едва меня различали. Когда я встречал их дома в прихожей или в коридоре, они недоверчиво бормотали: «А, это ты». Они давно не причисляли меня к семье. «Мы потеряли нашего сына. Он умер раньше времени» — вот как они, должно быть, думали. Я был для них живым мертвецом. Но со временем они смирились. Скорбь, которую они, возможно, поначалу испытывали, уступила место осознанию, что они не в силах вернуть меня, и какой бы странной ни была для них ситуация, даже странность вскоре стала обыденностью. Так мы и живем под одной крышей, и пока все это остается внутри семьи, они принимают такое существование за норму.
7
Сегодня я уже понимаю, что никого не встретить просто невозможно. Пока ты существуешь и дышишь, перед тобой весь мир. Невидимая нить соединяет тебя с ним с момента рождения. Чтобы разорвать ее, смерти недостаточно, и с этим ничего не поделаешь.
Но когда он только возник, я еще не знал этого. Я говорю «возник», потому что именно так и было. Он возник внезапно одним майским утром. Я все так же сидел на своей скамейке, высоко подняв воротник. Голубь взлетел. От взмахов его крыльев у меня закружилась голова. Я закрыл глаза. А когда снова открыл, он уже был здесь.
Саларимен [1]. На вид лет пятьдесят пять. Серый костюм, белая рубашка, галстук в красно-серую полоску. В правой руке болтался портфель из коричневой кожи. Он шел, размахивая им взад и вперед, ссутулившись и склонив голову. Он выглядел усталым. Не обращая на меня внимания, он сел на скамейку напротив. Закинул ногу на ногу. Застыл в таком положении. Неподвижно. На лице напряжение. Он словно чего-то ждал. Чего-то, что вот-вот случится. Постепенно его мышцы расслабились, и он со вздохом откинулся назад. В его вздохе было это что-то, чего так и не случилось.