Белая лошадь, черные ночи (ЛП)

От вкусного сока, стекающего по моему горлу, мое настроение тоже становится лучше.
Монастырь остался в прошлом.
― Итак. Твое имя, ― говорю я между укусами. ― Твои родители действительно назвали тебя Волком?
Он качает головой, не отрывая взгляда от огня.
― Я не знал своих родителей.
― Ну кто-то же назвал тебя.
Он перекладывает недоеденное яблоко из одной руки в другую, пока в его глазах мелькают воспоминания. Я не ожидаю, что он откроет мне чертоги своего разума, поэтому для меня становится шоком, когда он говорит, запинаясь:
― Был один вор. Джоки. Он присматривал за мной, когда я был мальчишкой. Он устраивал уличные бои. В Дюрене детям не разрешают драться за деньги, но это все равно происходит.
Я поднимаю брови. Ситуация кажется деликатной, словно любое резкое движение заставит Вульфа замереть, как пугливого кролика.
― Мне жаль это слышать.
Он смотрит на меня странно, как будто никогда раньше никто ему не сочувствовал. Затем он прочищает горло.
― Лорд Райан увидел меня в одном из боев, устроенных Джоки. Он решил, что поцелованный богом боец примерно его возраста будет хорошим спарринг-партнером, и его отец, лорд Берольт, разрешил мне тренироваться в академии Золотых Стражей. Это частная армия Валверэй. Они дали мне фамилию Блейдборн4, а позже, когда решили, что мои навыки больше подходят для охоты, сменили ее на Боуборн.
― А твое первое имя?
― Райан стал называть меня так за мою способность выслеживать волков.
Я откусываю последний кусочек яблочной мякоти от сердцевины и мягко спрашиваю:
― А как тебя зовут на самом деле?
Его голова дергается в сторону, он мгновенно качает головой. Он не хочет говорить.
― Расскажи мне? ― Я проглатываю последний кусочек яблока. ― Пожалуйста?
Его тело вздрагивает при этом слове так же сильно, как если бы я дала ему пощечину. Теперь я могу сказать, что добрые слова заставляют его чувствовать себя некомфортно. Они поднимают его стены так же быстро, как если бы я достала нож. Он швыряет яблочную сердцевину вглубь леса, и я уверена, что до конца ночи он не скажет ни единого слова, кроме необходимых указаний.
Но он тихо бормочет:
― Ба́стен.
Он выталкивает это слово будто с усилием, словно его язык не произносил его уже много лет. Затем вскакивает, как будто ему стыдно, и начинает копаться в мешке. Вокруг нас раздается стук падающих желудей, сбиваемых ветром.
Бастен, ― повторяю я про себя. Что-то в этом моменте меняет мое отношение к нему. Теперь я вижу поцелованного богом мальчика, никому не нужного и живущего на улице, благословленного и проклятого одновременно. Черт, это не так уж сильно отличается от того, как росла я, только вместо боевой арены я была заключена в монастырские стены.
― Тебе идет, ― говорю я ободряюще.
Он фыркает.
― Бастен Бастард ― ты права.
― Я не это имела в виду.
Между нами воцаряется молчание, солнце опускается за горизонт. Звезды начинают по одной появляться над головой, словно не желая затмевать друг друга. Мы заканчиваем есть, и я отношу сердцевину яблока Мист, чтобы она могла насладиться последним кусочком.
Он назвал мне свое настоящее имя, ― говорю я ей.
Неважно. Я все равно ему не доверяю. ― Она насмешливо фыркает в сторону Вульфа, а затем доедает яблоко. ― Но яблоко помогает.
Вульф достает из мешка сложенное одеяло. Я вижу, что он напряжен, когда подходит ко мне, а затем бесцеремонно швыряет его на мои колени, будто это какая-то грязная тряпка. Но на самом деле это роскошная, мягкая шерсть, которой, похоже, никогда не пользовались, такая же тонкая, как покрывала в поместье моего отца.
Ночь за ночью я спала на твердой земле. А теперь он дарит мне одеяло?
Я озадаченно смотрю на него.
― Зачем это?
― Надоело слушать, как ты дрожишь всю ночь. Это мешает мне спать. ― Когда я все еще смотрю на него в недоумении, он ворчит: ― Возьми. Это приказ.
Развернуть одеяло со связанными запястьями ― не самая простая задача, и после моих нескольких неудачных попыток натянуть его на ноги, он нетерпеливо вздыхает и приседает.
 
― Позволь мне.
Его руки быстро расправляют одеяло на моем теле. Он оборачивает его вокруг моей спины и подворачивает спереди, чтобы подоткнуть под мои связанные руки. Словно укутывая ребенка, он поглаживает мои плечи.
― Вот так, маленькая фиалка. Может быть теперь я смогу поспать, черт возьми.
Несмотря на все свое ворчание, он не отстраняется. Он остается достаточно близко, чтобы я могла разглядеть щетину на его челюсти, маленький шрам над левым глазом, который я раньше не замечала. Он действительно великолепен, как сами боги, так изысканно изображенные в Книге бессмертных. Все, чего ему не хватает, ― это заостренных ушей и светящихся узоров. Сколько раз я перелистывала эту книгу, вздыхая над портретами Вэйла, Вудикса и Артайна в откровенных нарядах?
Сердце заходится в груди, и я проклинаю свое предательское тело, зная, что Вульф слышит каждый удар моего сердца. Что еще он может почувствовать во мне благодаря своему дару? Пахнет ли мой пот по-другому, когда я думаю о нем? Чувствует ли он мое учащенное дыхание на своей коже?
Его шершавая ладонь обхватывает мою челюсть, мягко поворачивая мою голову к себе. Это движение настолько смелое, что я теряю дар речи. Он никогда раньше не прикасался ко мне, разве что для того, чтобы принудить меня что-то сделать. Его глаза опускаются к моим губам. Я никогда раньше не видела такой взгляд ― темный, сверкающий, голодный.
Мои глаза опускаются к его обнаженной груди, словно их притягивают невидимые нити. Когда он дал мне свою рубашку, чтобы я надела ее в ту первую ночь, я не подумала о том, что он останется обнаженным. Я не виновата, что его покрытое шрамами тело завораживает меня. В этом виноват проклятый монастырь. Виноват мой проклятый отец. Ничего удивительного, что я испытываю возбуждение к первому встречному мужчине, после того как меня, взрослеющую девочку-подростка держали взаперти больше десяти лет в окружении морщинистых старух и нескольких выцветших иллюстраций.
Чертовы бессмертные.
Его большой палец проводит по моей щеке к яремной ямке, и мои глаза закрываются. Мои губы раздвигаются. Он должен слышать, как колотится мое сердце. Он должен знать, что это значит.
― Сабина.
Его голос хриплый. Его рука опускается к одолженной рубашке на моем плече, пальцы впиваются в ткань. От его прикосновения моя кожа горит, и все, о чем я могу думать, это:
Я не должна хотеть большего. Я хочу большего…
Его губы на расстоянии вдоха от моих, и я жду, жду, но ничего не происходит. Я открываю глаза, ошеломленная и растерянная, не зная, стоит ли мне поцеловать его, дать пощечину или оттолкнуть. Его карие радужки наполнены таким сильным желанием, что кажутся бархатисто-темными, как у Мист.
Наши глаза встречаются, и вспышка возбуждения проносится по моему телу.
Мускулы на его челюсти подрагивают.
Затем из леса доносится крик совы. Это прерывает момент, и он отводит взгляд. Затем опускает руку.
Долгое время никто из нас ничего не говорит.
В конце концов, он заканчивает подтыкать края одеяла и встает.
― Спокойной ночи, леди Сабина.
Его голос жесткий, как железо.
Я теряю дар речи. Мои губы все еще приоткрыты. Шок от того, что я только что почувствовала, начинает овладевать мной, и я дрожу, несмотря на тепло одеяла.
О чем я только думала?
Как только Вульф отворачивается, я вынимаю раковину Адана из своего уха. Я сжимаю ее, пытаясь вернуть себе здравый смысл. Я позволила бы Вульфу поцеловать меня? Неужели я сошла с ума? Я бы предала Адана, ради чего? Ради ворчливого, поцелованного богом охотника, который меня ненавидит?
Мое возбуждение не проходит, пока я пытаюсь осмыслить произошедшее. Сколько бы я ни говорила себе, что это было просто мимолетное влечение, вызванное любопытством, я не уверена, что верю в это. То, что Вульф взял для Мист дополнительное яблоко, и то, что он назвал мне свое настоящее имя, не говоря уже о том, что у него были все возможности причинить мне боль, но он этого не сделал, внесло небольшие, но необратимые изменения в мое отношение к нему.