Бастард Ивана Грозного (СИ)

Но Мокша не серчал на Потапа. Уже не серчал. Просто он был такой… Уж коли сосредоточится на деле, то лицом становился сердит. А в кузне своей так порой помощников отходит под горячую руку, что те сторонятся его потом и долго не соглашаются в помощь идти.
Силёнкой бог Мокшу не обидел, и берёза под инструментом кузнеца таяла, как воск, принимая нужную форму. Дно чёлна мокша перестелил дубовыми досками, положенными поперёк на выдолбленные в бортах пазы. Под доски в центр чёлна насыпал галечник с песком, а рядом уложил железные заготовки и ненужный инструмент.
Чёлн вышел добрый. Лёгкий, вёрткий и устойчивый.
Из посёлка ушли, переждав «большую воду». Санька слышал разговоры родителей и усмехался. Почва здесь была особая, рыхлая, и вода уходила в неё, как в песок, что после дождя, что после таяния снега. С половодьем в Приморском крае точно не сравнить, где под тридцатью сантиметрами грунта лежала глина. А то и вовсе в пяти сантиметрах. Там текло, так текло. Вроде и дождь, так себе, а всё плывёт, и дома, и камни, и деревья, и посевы.
Инструмент Мокша уложил на дно чёлна, невеликий скарб вперёд, жену — назад под небольшой дерюжный навес, и, не прощаясь ни с кем из селян, отчалил. Они отплыли от деревни, оставили чёлн среди ветвей ивы в топкой заводи, и прокрались в дубраву к берлоге. Санька-Ракшай ждал внутри и вылез только по зову матери.
С собой Ракшай имел котомку, связанную Лёксой, с остатками зимних припасов, переданных ему родителями и детский лук в колчане, изготовленный отцом. Но детским он был только до того, как попал в руки Ракшая. Санька укрепил древко, обновил струну и сейчас это был вполне рабочий охотничий инструмент. На Ракшая надели свободную рубаху из домотканого полотна и понесли к реке.
Чёлн никуда не делся. Мокша облегчённо вздохнул-выдохнул. Они снова погрузились в лодку и, весело переговариваясь, поплыли.
Санька, дав матери немного потискать себя, сбежал к отцу. Тот стоял на дне лодки чуть ближе от центра у корме и правил шестом.
— Накось, подержись за правило, — сказал Мокша.
Сын улыбнулся и вцепился в гладкую палку. Потом посмотрел на отца и потянулся другой рукой за его поясным ножом. Не кинжалом, или рабочим, а за «резным», как его называл Мокша.
На поясе у Мокши висело три ножа: охотничий обоюдоострый кинжал, рабочий нож и маленький, так называемый, грибной.
— Дай, — попросил Санька.
Мокша покачал головой.
— Нельзя, — сказал он. — Больно. Огонь — больно. Нож — больно.
— Можно, — усмехнулся Ракшай и достал из колчана плохо заточенные на камне стрелы. — Надо делать больно.
— Острый, — поправил машинально Мокша.
— Острый, — согласился Ракшай. — Острый — больно.
Малыш показал, как он натягивает тетиву и отпускает стрелу. Потом закрыл глаза и сказал, раскинув руки: «А-а-а-а».
— Острый — хорошо, — сказал малыш уверенно. — Дай.
Мокша посадил сына на скамью, оглянулся на Лёксу, та, откинувшись на лежанку, спала, и вложил в его ладонь рукоять ножа.
С удивлением Мокша смотрел, как полуторогодовалый сын аккуратно потрогал острие и кромку ножа большим пальцем и приладился строгать наконечники стрел. Санька действовал нарочито неловко, но грамотно пряча от ножа пальцы. После каждого движения ножом он трогал кончик стрелы и недовольно кривился. Зато после того, как остриё стало острым, малыш радостно завопил:
— Острый.
— Что там у вас? — Раздался голос матери, и Мокша приложил палец к губам.
— Нельзя, — сказал он сыну, а Лёксе, — Спи-спи… Это мы рыбу вспугнули.
— Смотри, чтобы сын в реку не свалился, — едва слышно проговорила Лёкса.
— Смотрю.
Мокшу сильно удивляло несвоевременное развитие сына, но для него он был не просто его сын, а ещё и сын Велеса. Как это происходило, он не понимал. Это шаманы знают, а ведуны — ведают, кто из детей какому богу предназначался. Вот он, Мокша, предназначался одной из сущности Сварога — огневой, потому и пошел сызмальства на обучение к кузнецу. Так сказали ведуны. Сызмальства и дар видеть металлы в нём проявился. Мокша не задавался вопросами. Он просто знал, так надо. Так было, так есть и так будет всегда.
 
Детей Велеса он никогда не видел. Все они пропадали в лесу, хотя волосатыми нарождались часто. Слышал он и давние предания о сынах Велеса, вернувшихся к людям. Но ведуны сказывали, что не приживались они среди людей, так как речи людской не понимали. Но его сын очень хорошо разговаривал на людском языке и был очень сообразительным, а по годам ли, нет ли, Мокша не понимал, да и не до того ему было.
Взрослые в этом мире вообще мало занимались малолетками, отдавая их на попечение более старших, и не обращали внимание на то, как ребёнок взрослеет. Может помогать по хозяйству, значит вырос. Потому уже двух, трёхлетние выполняли посильную работу.
Для Мокши сын родился, потом жил в семье медведицы, теперь живёт с ним. А сколько прошло времени, Мокша не задумывался. Он был кузнец и житель времени, где каждый прожитый день, это уже целая жизнь, поэтому мысли его были просты и ежеминутны. Он не думал ни на перёд, ни назад.
И вот сейчас, видя, как его сын управляется с ножом, он только радовался, понимая, что в случае чего тот сможет нож и в живот врагу сунуть, а острой стрелой глаз залепить. Подумал о том Мокша и сразу забыл, вглядываясь в уходящую вдаль реку.
— Вот же ж… — Сказал он, витиевато выругался и направил чёлн к берегу, но их заметили.
Санёк витиеватости выражений отца уже немного выучил и сам всмотрелся вперёд. Река особо не виляла и просматривалась метров на сто. И вот на этих ста метрах Мокша, а потом и Санёк разглядел причаленные к берегу лодки и солидный табор.
Мимо деревни никто не сплавлялся, значит эти поднимались снизу, от Дона. Подниматься могли и свои и чужие. И тут Санька услышал…
— Э-эй, любава! — Крикнул Мокша. — Казаки!
Это слово прозвучало для Лёксы, как кнут. Она подскочила и заметалась, было спросоня, но поняв, что находится в чёлне, остановилась и коротко спросила, выхватывая нож:
— Где?!
Санька попутал… Для него казаки — положительная история и традиции, а для нынешнего русского народа, вроде не очень… Тут Санька вдруг вспомнил, что не все даже в двадцатом веке добром поминали казаков. А кто-то даже хотел извести их под корень…
— А как же твои, на Доне? — Спросила Лёкса.
— Знамо, как… Дань с них взяли и всё… Токма мы сёдня в одного плывём. Мы вне кона. Они к нам своё правило и применят.
— Вертаем взад? — Спросила Лёкса.
Мокша покрутил головой.
— Не успеем. Не выгребем. Я лопаты [7] не взял. Да и увидели нас. Нагонят.
— И что делать будем?
Мокша пожал плечами, прижал лодку к берегу и потянул её вверх по течению, подыскивая схрон, но ни зарослей рогоза или осоки, ни кустов, ни деревьев не было, и Мокша тянул и тянул лодку вверх по реке.
— Сына могут забрать, — буркнул он.
Дубрава виднелась далеко и добраться до неё, не оставив следов не представлялось возможным. Санька тоже примолк, соображая, что делать.
— Прячься, — вдруг сказал Мокша сыну и показал на траву.
Санька схватил колчан, выпрыгнул из лодки на берег и скрылся в высокой для него поросли прибрежной травы.
— Ракшай! — Вскрикнула Лёкса и сама себе закрыла рот ладонями, увидев приближающийся чёлн.
Мокша подошел к корме и обнял жену прямо через борт.
— Не бойся. Он не пропадёт, если что.
— Мой маленький Шурал [8], — сказала Лёкса и из её глаз потекли слёзы.
Мокша одной ладонью гладил голову жены, а другой рукой отвязал пустые ножны «грибного ножа» и повесил на куст ракиты.
Чёлн с пятью казаками поравнялся с ними. Стоявший на носу крикнул:
— Кто такие?
Багры попытались вцепиться в лодку Мокши.
— Ну-ну! Не балуй! — Замахнулся шестом Мокша и одним махом сбил оба багра в сторону.