Бронированные жилеты. Точку ставит пуля. Жалость унижает ментов

— Совершенно точная информация!
— И за это партнеры будто бы с ним рассчитались! Представляете: шифровальщик, он же уголовник…
— Думаю, так оно и есть.
Игумнов бросил сигарету, простился. Он знал, что ему сейчас следует еще сделать.
Генерал Скубилин поднялся из–за стола, закрыл сейф. Пора было ехать. Замминистра Жернаков не тревожил уже больше часа — отошел ко сну. Телефон прозвенел негромко. «Внутренний…» В такой час позвонить могли только из гаража и снизу — с вахты. Скубилин снял трубку.
— Товарищ генерал… — Звонивший не извинился за поздний звонок. — Это Игумнов. С Павелецкого. Я тут в управлении. У меня дело. Могу зайти?
Скубилин помедлил. Звонок был дерзкий.
«Завтра любой, постовой начнет звонить! У него, видишь ли, дело! Это — как если бы я в ночное время напрямую звонил министру!»
Был самый момент одернуть, но любопытство пересилило.
— Ну что ж! Заходи, Игумнов, коль до завтра не ждется… — Он не скрыл сарказма.
Здание было пустынным. Игумнов, шагая через ступени, поднялся по лестнице. Свет в коридоре был выключен, только в приемной горел свет. Дверь была полуоткрыта. Там было тоже пусто. Вход в генеральский кабинет — похожий на шифоньер — не охранялся. Игумнов отворил первую дверцу, постучал и сразу толкнул вторую. Прямо напротив — в конце кабинета — сидел начальник управления: огромный, с гренадерскими широченными плечами, тяжелой большой головой индийского божества.
— Здравия желаю, товарищ генерал.
Скубилин молча кивнул, показал Игумнову на стул сбоку, у приставного стола; желание наказать наглеца, пока тот поднимался по лестнице, еще больше возросло. Их отношения были испорчены еще раньше — во время дела Гийо, арестованного директора вокзального ресторана.
— Слушаю тебя, капитан. Говори.
Игумнов коротко пересказал обстоятельства убийства в вагоне Москва — Бухара.
— …Перед убийством в вагон попросился парень в джинсовом костюме. Он помогал носить коробки с платками. После убийства — сразу исчез.
— Знаю не хуже тебя! Еще что?
— Это Пай–Пай. Поездной вор. К нам обратилась пожилая женщина, он совершил у нее в поезде кражу денег…
— Кража зарегистрирована?
— Нет.
— И ты говоришь об этом мне! Начальнику управления! Приказ министра знаешь, что тебе положено за это?
— Этот вор совершил также кражу у Больших Боссов… Вы о ней знаете!
— Ты о чем это?
Игумнов отбросил дипломатию:
— Мне нужны списки пассажиров!
Скубилин сразу сообразил, о чем речь.
— Списки пассажиров?
— Поезда Новосибирск — Москва. Вы лично их получили! — Игумнов не дал ему времени отказаться, иначе Скубилину пришлось бы признать, что он не только злоупотребил положением, но и солгал подчиненному. — Убийца ехал в десятом…
— Так…
Следовало признать: Скубилин — если требовали обстоятельства — умел и быстро перестраиваться. Борьба за существование в Системе научила многому.
— Объяснись, капитан…
Игумнов бросил на стол свой козырной туз.
— После убийства в вагоне Москва — Бухара во дворе своего дома зарезан иностранный дипломат… Шифровальщик посольства. Али Шариф. Иначе — Хабиби…
— И что?
— А то, что МУР или КГБ обратят внимание на то, что оба убитых связаны со спекуляцией импортными платками… Проводник вагона по приметам узнал Голубоглазого…
Скубилин был само внимание.
— С каким поездом ехал из Новосибирска Голубоглазый — известно! МУР или КГБ возьмут за хобот бригадира поезда Новосибирск — Москва, и он с ходу выложит про списки пассажиров, про то, кому он передал. Ну и остальное. Про кражу у большого начальства…
— Ничего я не знаю…
Скубилин все понял. Он поднял со стола одиноко лежащую скрепку, подержал, бросил на сукно стола.
— Какой тебе нужен вагон?
— Десятый, купейный.
Начальник управления открыл сейф. Списки находились в тонкой прозрачной папке. Скубилин вытащил нужные страницы, перенес на стол.
— Который тут?
— Восемнадцатое место…
Игумнов скользнул глазами по тетрадной — в клетку — странице. Этимология клички Пай–Пая лежала на поверхности: «Пай–кин… Па–вел… «Пай–Па…“ Хорошевское шоссе… дом… корпус… квартира…»
 
Подполковник Омельчук не успокоился, пока из Шанги не вернулся назад в Шарью, в линейное отделение милиции, не убедился в том, что Созинов, а значит, и документы Больших Боссов на месте. Перед поездом сидели в вокзальном ресторане, уютном, с высоким, не по нынешним временам, потолком; с выходами на три стороны — в зал для транзитных, на перрон и на площадь; за стеной дежурного по линейной милиции. Виталька, старший опер, действовал абсолютно бескорыстно, в традиции здешних мест. Как ни спешили, успел положить в кейс к Омельчуку картовников и шанежек, и даже бутылку «Российской». Проследил, чтобы по дороге заскочили в гостиницу — за плащом. Акт министерской проверки был подписан тут же, за столиком. Омельчук лишь мельком взглянул в него: «Все по форме! Перечень копеечных придирок… Мелкие — от одного до трех дней — нарушения сроков рассмотрения заявлений, задержки с уведомлениями о принятых по ним решениях… Все как везде!»
Начальник линейного отделения Пал Михалыч был опытный служака — знал, что требуется!
«Бесцветный акт! Но вот то, без чего не обходится ни одна проверка такого уровня, отсутствует — нет фактов укрытия от регистрации заявлений о преступлениях! Не обнаружены!»
Тут и дураку ясно: при желании Омельчук мог накопать их сколько угодно — достаточно было обратиться к медицине: сколько доставлено избитых, с сотрясением головного мозга, с ножевыми ранениями… А потом сопоставить с журналом возбужденных уголовных дел! Ноль целых ноль десятых!
— Все хорошо… Поздравляю!
Омельчук подписал акт, тут же забыл о нем.
— Разрешите ваше перевозочное требование, товарищ подполковник, — попросил помощник дежурного.
— Ах, да! И командировочное отметить.
— Сейчас сделаем!
Помощник вернулся уже через несколько минут.
— Ваш билет! Вот командировочное… С Пал Михалычем вместе, в одном купе. Две нижние полки… С бригадиром поезда договоримся: ночью к вам никого не подселят! Отдыхайте!
Вскоре появился и сам начальник — в светлом костюме, в шляпе. Дежурный сержант принес и поставил коричневый мягкий чемодан производства ЧССР — с двумя ремнями, распадающийся на две половинки–горбушки.
«Интересно, где он повезет документы? — Омельчук задумался. — При себе? Вряд ли! Скорее, в чемодане… Это будет посложнее!»
Встретились как друзья. Созинов заказал бутылку красного. Перед тем как разлить, обернулся к старшему оперу:
— Ты бы зашел к ребятам в дежурку, Виталий… Может, им чего нужно помочь? — Было неудобно выпивать с подчиненным публично. В Шарье обоих хорошо знали.
— Понял, Пал Михалыч… — Старший опер улыбнулся снисходительно, подмигнул проверяющему: «Я же говорил!»
Пошел к дверям.
— Хороший парень, — Омельчук посмотрел вслед.
— Все хорошие, когда бы не пили! А так — только за ними глаз да глаз!
За столом открылись интересные подробности:
— Я почему в Подмосковье еду… — заметил начальник отделения. — У меня теща в Ступине! Под Москвой. Седьмой десяток… Они — там, мы — здесь.
Омельчук сразу намотал на ус.
— А насчет перевода не думал? В Кашире, как мне известно, начальник на пенсию собирался. Это рядом со Ступином!
— Мало ли!.. Никто меня не знает на Московской дороге.
— Из Москвы ехать туда кандидатов не густо! А тут опытный готовый начальник… Хочешь, сосватаю?
— Конечно!
Игумнов терпеть не мог медленно тянуться навстречу неминуемой опасности. Ехали быстро. Улицы казались пустынными, еще не появились дворники. С Садового кольца в центре ушли на Ленинградку. Небо покрылось рябью, на манер пятнистого армейского камуфляжа. К утру рябь должна была медленно обесцветиться, становясь однотонной. Впереди показался стадион Юных пионеров. Чтобы свернуть влево, шофер сделал правый поворот — под путепровод. Ехать оставалось недолго. Игумнов знал здешние места. Тут, на Беговой, в огромном, довоенной постройки доме росла нынешняя его жена. Отсюда она ходила в школу… Рядом библиотека Бориса Горбатова, зловещая клиника… «Жизненный круг», — заметила бы жена.