Бронированные жилеты. Точку ставит пуля. Жалость унижает ментов

«Вот и подтверждение гипотезы… — подумал Игумнов. — Выходит, испытания Гийо на этом не кончились. КГБ всерьез занялся Московским управлением торговли, а начал с ресторана да гастронома…»
Краем уха Игумнов слышал о привилегированном положении деятелей городской торговли, и причиной тому была не только коррумпированность обэхээсэсников. Управление ОБХСС Москвы не в силах было бороться ни с Главным управлением торговли, ни с директорами крупных гастрономов, которые установили прямые контакты с Моссоветом, с отдельными руководителями милиции и МВД, с членами семьи Генерального.
«Наименее коррумпированная сила в правоохранительных органах… — Игумнов слышал эти слова от жены, а она, в свою очередь, принесла их с работы, и принадлежали они будто академику Сахарову, — это Комитет государственной безопасности…»
«Пожалуй, — подумал Игумнов. — Материально обеспечены. Независимы. Полностью политизированы. Эти наверняка могли бы завести счет и на Щелокова, и на Чурбанова… А вместо этого следят за нами…»
Занятый делами вокзального розыска, на самом основании милицейской пирамиды, внизу, на земле, Игумнов, как и его коллеги, давно уже жил жизнью наемника МВД, решающего чисто профессиональные задачи, ни с кем не деля ответственности за общее состояние дел.
«А хоть и так… — подумал он о родном министерстве и счете, который КГБ мог выставить его руководителям. — Как вы там сгреблись, так и разгребывайтесь…»
— У вас ко мне все? — спросил смежник.
— Остальное я скажу лично Козлову, когда он будет на месте.
— Звоните.
— Спасибо.
— До свиданья. Я провожу. Такой порядок.
— Да, ладно!
Когда за Игумновым закрылась дверь, комитетчик снова поднялся на второй этаж, прошел в кабинет, в конец коридора.
Рыжий, с глубокими провалами глазниц майор Козлов писал за столом. Увидев коллегу, он тотчас перевернул документ чистой стороной.
Это был его стиль.
Вошедший остался у порога: Козлов однажды уже написал рапорт на другого своего коллегу, который чересчур приблизился к лежавшим на столе служебным бумагам.
— Слышал?
Весь разговор в кабинете транслировался.
— Забегал! — усмехнулся Рыжий.
— По–моему, он работяга, — сказал тот, который вошел.
— Все они работяги… — Рыжий блеснул зрачками в глубине глазниц. — А в отделах продолжается антигосударственная практика укрытия преступлений…
«Он ведь и на меня напишет, — подумал вошедший. — Скажи я, что практика укрытия идет у них сверху…»
Козлов явно завелся:
— А всего–то и требуется — больше головой работать. Ответственней подходить. Вот и отдача будет…
«Что ж тогда сам ты, Козлов, такого дурака свалял в Воронеже?.. — снова нелестно подумал о нем вошедший. — Ни в чем не виновных пассажиров держал в камере, а угонщика своими руками на волю отпустил… Это тебе не госдачи охранять вместе со своим шефом! Тут работать надо!»
Чтобы закончить неприятный разговор, он спросил:
— Как там с этим делом? С Гийо?
— Разворачиваются. Управление будет использовать нас для отдельных поручений. Ночевать сегодня придется в отделе.
Еще в коридоре Игумнов услышал тревожные звонки.
— Черт! — ключ застрял в замке, не лез.
Игумнов буквально вломился в кабинет, успел схватить трубку. Это был Никола, он звонил из аэропорта:
— Быстрее! Я сейчас видел этого. В серой куртке, с «молнией»… С ним еще один!
— Еду.
Никола метался между крытым перроном и закусочной. Тускло горели огни. Поверх цепи низких пристроек вдоль взлетного поля слышалось сиплое шипение — там словно разогревался шумный гигантский примус.
Подбежал Игумнов.
— Где?
Никола выматерился.
— На секунду отвернулся, — во рту у Николы была каша. — И с концами…
— Он один?
— С водителем. Водителя я запомнил. Невысокий, с бородкой. Молодой. Похож на латыша… Ты посмотри, что здесь делается!
Площадь перед аэропортом и дальше, у служебных зданий, горбатилась кабинами стоявшего сплошняком автотранспорта. Сотни людей, как пчелы в ульях, переползали от кабины к кабине.
Игумнов оглянулся. На платформе его ждали оперативники. Где–то находилась и Ксения. Люди Желтова разбросаны были по залам.
 
«Мы ничего не сделаем такими силами», — подумал он.
Никола помялся, он хотел напомнить насчет Истринского райотдела и понедельника, но промолчал.
Впереди он увидел Ксению. На ней были туго натянутые джинсы. Длинные молодые ноги начинались сразу от груди.
Ксения была не одна.
«Похоже, прихватили…» — Парни вокруг нее в любую минуту от слов могли перейти к делу.
Чуть дальше, у машины, стояли две домодедовские проститутки, постоянно прописанные в аэропорту.
— Чао, мальчики, — Ксения увидела приближающегося начальника розыска. — Я тут по другому делу. Правда? — Она просунула руку ему под варенку.
Игумнов и «мальчики» обменялись хмурыми взглядами. Сутенеры повернули к машине, проститутки исчезли еще раньше.
— Клеют? — спросил Игумнов.
— Только не те. Те ищут приезжих. Ненакрашенных. Робких. Странный у них вкус, Игумнов. — Она шла, постреливая глазами. Свежая, молодая. На нее оглядывались. — Не находишь?
Шел второй час ночи.
— «Произвел посадку самолет… рейса… Воронеж — Москва»… — отдалось под крышей.
«Тот же рейс… — подумал Игумнов. — Девчонок подбирают с него, потому что он последний. Городской транспорт прекращает работу, а ждать утра в аэропорту мало кому приятно…»
— Завтра вечером меня с вами не будет, — объявила Ксения. — Иду на свидание.
— Дело хорошее… — Игумнов не отрывал глаз от встречных мужчин.
— Чего ж не спросишь с кем? С Генкой Яриковым. Из общежития… Помнишь? С лимитчиком! Ты меня к нему посылал.
— Друг Мылиной?
— А что?
— Ничего.
У угла здания Игумнов увидел патрульный «Жигуль» Бакланова. С мигалкой и рупором. Рядом желтела милицейская «канарейка».
— Я ему нравлюсь. У меня квартира. Парень он хороший. Вот выйду за него замуж. Будешь моим шафером, Игумнов?
Ее уже снова клеили. И снова не те.
— Девушка, может, поужинаем?
Игумнов подбородком указал на милицейский транспорт.
— Видишь? Кто–то из нас обязательно здесь будет. Если что — подойди…
— А ты?
— Я тоже буду.
Он повернул к платформе. За цепью пристроек снова слышно было сипение гигантского примуса. Откуда–то из–за деревьев блеснули гигантские сполохи.
Рядом с «Жигуленком» возник Бакланов, с ним был второй милиционер — водитель «канарейки». МО–14562 — тучный, в пыльной милицейской форме — застрял в толпе.
Игумнов подошел.
— Я отъеду. На пост, — сказал Бакланов. — Тут рядом. Если что, парень этот — на «канарейке» — подбросит до поста. Тут все равно дорога одна. А там я…
— Надолго?
— Да нет. Только отметку сделаю. Ты уже пошел?
За пригородными кассами обнаруживалось еле заметное людское течение, оно уводило пассажиров к платформе, под крышу, в ночевавшую у перрона первую утреннюю электричку.
Игумнов двинулся со всеми. Странная пара впереди закрывала обзор, в то же время укрывала его от нежелательных взглядов. Пухлая, расплывшаяся женщина суетилась, жевала, заглядывала в темные окна вагонов, ее спутник кашлял — никак не мог перестать, смеялся, хватал и щупал ее сзади.
Несколько человек прошло навстречу Игумнову по обе стороны закрывавшей его пары.
«Вот что плохо, — подумал он. — В голове у меня всегда только одна жесткая схема, в которую я пытаюсь втиснуть возникающие ситуации…»
На скамейке сварливо, по–взрослому, препирались дети:
— Нет, Олечка, это ты сказала…
— Нет ты, дорогая!
Рация молчала.
Гурьбой, неслышно прошли черноглазые, маленькие, в мягких кроссовках юноши и девушки Юго–Восточной Азии, их становилось в Москве все больше, и в ориентировках МУРа на них уже положили глаз.
Сбоку промелькнула маленькая головка, неловкая женская фигурка без шеи. Чье–то задумчивое лицо. Парень, похожий на Дон–Кихота — бородка клинышком, усы, узкое лицо с близко посаженными глазами, — нес сумку с колесиками. Женщина была в сапожках на каблуках…