Бронированные жилеты. Точку ставит пуля. Жалость унижает ментов

С ними был и четвертый — повидимому, из здешнего руководства или старший смены, подло ее подставившей, но тот не вошел, только передал из–за двери несколько алых гвоздик, которые прокурор тут же ей протянул.
— Прощаешь его? — озорно спросил Ильин.
— Конечно, — она приняла цветы, состроила милую гримаску. — Спасибо.
— Тогда подайте друг другу ручки. Скажите: «Мирись–мирись, никогда не дерись…»
Мужчины были оживлены, все трое, по–видимому, только что выпили.
— Пойдемте отсюда… — Ей было не до дурачеств в этом негостеприимном казенном доме.
— Конечно, конечно.
Все четверо двинулись в коридор.
Почти бегом выбрались наружу.
Против служебного входа ждали машины.
Увидев пассажиров, водители включили тревожную круговерть огня над кабинами.
Пока Авгурова находилась в помещении, снаружи, не прекращаясь, шел снег. Было по–новогоднему бело.
Вдоль взлетного поля вовсю гулял прогонистый колкий ветер.
ИГУМНОВ
Игумнов выскочил на перрон.
Место одной решенной проблемы тут же занимали сразу несколько новых…
" Следовательша непременно отпустит серийного убийцу, если не привезти в тюрьму сверхсрочника, мужа убитой…» " Материал об убийстве Джабарова…» " Еще Бакланов, Никола…»«Надо задержать охранника «Аленького цветочка» Туймасхана, «метр с кепкой»… Это когда вернусь…»
К отходившему электропоеду со всех сторон бежали люди.
Стучали компрессоры.
Машинист дал сигнал. Сжатый воздух с шипеньем обнаружил себя в автоматических дверях. Они вроде закрывались, но электричка стояла на месте.
Народ бросился к дверям.
" Любимое развлечение поездных бригад…»
Игумнова буквально внесло в тамбур, а затем дальше, в салон. Там уже все кипело. Игумнов увидел незнакомого милиционера — старослужащего, того швырнуло в проход, к окну…
Состав наконец двинулся, на ходу закрывая двери.
Электричка была из дальних, что редко ходят. Набитая любителями зимнего лова — в ватных брюках, брезенте поверх полушубков. Дребезжащая. Темная.
" Сволочи! У н и х там не то, что начальник отдела — президент государства звонит семье полицейского, чтобы выразить соболезнование… "
Впереди Игумнов снова увидел милиционера–старослужащего . Напротив него оказалось свободное место.
Милиционер уже садился, когда сразу с двух сторон закричали:
— Куда, твою мать?!
— Привыкли — на машинах! Да пьяных обирать…
Злобный старичок, без ватника, со значком Участника войны заорал страшным голосом:
— Гад! — Он готов был сожрать милиционера вместе с потрохами. Лицо его перекосило. — Не видишь, пачка сигарет лежит! Занято!
По другую сторону прохода тоже вскочили.
— Я–те счас!..
Игумнов шагнул, стараясь удержать бешенное дерганье ноги. В глазу появилась ставшее уже привычным в минуту волнения серое небольшое облачко.
Он сгреб Участника за китель. Притянул.
Вагонные звуки внезапно исчезли, электричка катила совершенно бесшумно в ватном неслышном пространстве.
Время остановилось.
Крепкий когда–то армейский габардин старика пополз под пальцами.
Пелена в глазу поднялась выше, теперь она закрывала скамьи и сидящих; рука, прихватившая ветерана, налилась свинцовой тяжестью. Казалось, никакой силе ее уже не разжать.
Освобождение наступило неожиданно.
Сначала вновь появился стук колес, затем и общий звуковой фон. Разговоры, голоса…
Каким–то чудом Игумнову удалось разжать руки. Серое пятно в глазу замерло. Постепенно начало рассеиваться.
Он отпустил старика. Повернулся. Стараясь никого не задеть, вышел в тамбур.
Впереди в дверном стекле показался Онкологический Центр
— поднявшаяся на полнеба огромная литровая банка, расцвеченная огнями.
После Афгана никогда не было еще так плохо.
" Бакланов, Никола… Теперь э т о!»
Все шло своим чередом.
Начальство устраивало свои дела. Жулики воровали. Менты ловили воров.
Электричка, жестко набитая до предела, подрагивала на стыках. Пассажиры за стеклянными дверями доставали бутылки, закусь…
" Сволочи! Вы нам верите, когда в нас стреляют…»
 
Автор предоставляет читателям судить самим о степени достоверности описанных событий.