Айвенго (с иллюстрациями)

битвы!
— Что они теперь делают? — сказал Айвенго. — Посмотри опять! Теперь
не время падать в обморок при виде крови.
— Затихли на время, — отвечала Ревекка. — Наши друзья укрепляются
в завоеванной башне. Она так хорошо укрывает их от выстрелов неприятеля, что осажденные лишь изредка посылают туда свои стрелы, и то больше ради
того, чтобы тревожить их, а не наносить вред.
— Наши друзья, — сказал Уилфред, — не откажутся от своего намерения захватить замок, которое так доблестно начали приводить в исполнение.
Они уже многого достигли. Я возлагаю все мои надежды на доброго рыцаря, своим топором проломившего дубовые ворота и железные скрепы… Странно, — продолжал он бормотать, — неужели есть на свете еще один, способный на такую безумную отвагу? Оковы и скрепы на черном поле… Что бы это
могло означать? Ревекка, ты не видишь других знаков, по которым можно бы
узнать этого Черного Рыцаря?
— Нет, — отвечала еврейка, — все на нем черно как вороново крыло. Ничего не вижу, никаких знаков. Но после того как я была свидетельницей его
298
айвенго
мощи и доблести в бою, мне кажется, что я его узнаю и отличу среди тысячи других воинов. Он бросается в битву, точно на веселый пир. Не одна сила
мышц управляет его ударами — кажется, будто он всю свою душу вкладывает
в каждый удар, наносимый врагу. Отпусти ему, Боже, горе кровопролития!
Это страшное и величественное зрелище, когда рука и сердце одного человека
побеждают сотни людей.
— Ревекка, — сказал Айвенго, — ты описываешь настоящего героя. Если
они бездействуют, то лишь потому, что собираются с силами либо придумыва-ют способ переправиться через ров. С таким начальником, каким ты описала
этого рыцаря, не может быть ни малодушных опасений, ни хладнокровного
промедления, ни отказа от смелого предприятия, ибо чем больше препятствий и затруднений, тем больше славы впереди. Клянусь честью моего дома!
Клянусь светлым именем той, которую люблю! Я отдал бы десять лет жизни — согласился бы провести их в неволе — за один день битвы рядом с этим
доблестным рыцарем и за такое же правое дело!
— Увы! — сказала Ревекка, покидая свое место у окна и подходя к постели
раненого рыцаря. — Такая нетерпеливая жажда деятельности, такое возбу-ждение и борьба со своей слабостью непременно задержат твое выздоровление! Как ты можешь надеяться наносить раны другим людям, прежде чем заживет твоя собственная рана?
— Ах, Ревекка, — отвечал он, — ты не можешь себе представить, как трудно человеку, искушенному в рыцарских подвигах, оставаться в бездействии подобно какому-нибудь монаху или женщине, в то время как вокруг него другие
совершают доблестные подвиги! Ведь бой — наш хлеб насущный, дым сражения — тот воздух, которым мы дышим! Мы не живем и не хотим жить иначе, как окруженные ореолом победы и славы! Таковы законы рыцарства, мы поклялись их выполнять и жертвуем ради них всем, что нам дорого в жизни.
— Увы, доблестный рыцарь, — молвила прекрасная еврейка, — что же
это, как не жертвоприношение демону тщеславия и самосожжение перед
Молохом? 1 Что будет вам наградой за всю кровь, которую вы пролили, за все
труды и лишения, которые вы вынесли, за те слезы, которые вызвали ваши
деяния, когда смерть переломит ваши копья и опередит самого быстрого из
ваших боевых коней?
— Что будет наградой? — воскликнул Айвенго. — Как что? Слава, слава!
Она позлатит наши могилы и увековечит наше имя!
— Слава? — повторила Ревекка. — Неужели та ржавая кольчуга, что висит в виде траурного герба над темным и сырым склепом рыцаря, или то полу-стертое изваяние с надписью, которую невежественный монах с трудом может
прочесть в назидание страннику, — неужели это считается достаточной наградой за отречение от всех нежных привязанностей, за целую жизнь, проведен-1 Молох — бог солнца в Древней Финикии, Карфагене и Иудее. Молоху приноси-ли человеческие жертвы.
глава xxix
299
ную в бедствиях ради того, чтобы причинять бедствия другим? Или есть сила
 
и прелесть в грубых стихах какого-нибудь странствующего барда, что можно
добровольно отказаться от семейного очага, от домашних радостей, от мирной и счастливой жизни, лишь бы попасть в герои баллад, которые бродячие
менестрели распевают по вечерам перед толпой подвыпивших бездельников?
— Клянусь душою Херварда, — нетерпеливо сказал рыцарь, — ты говоришь, девушка, о том, чего не можешь знать! Тебе хотелось бы потушить чистый светильник рыцарства, который только и помогает нам распознавать, что благородно, а что низко. Рыцарский дух отличает доблестного воителя от
простолюдина и дикаря, он учит нас ценить свою жизнь несравненно ниже
чести, торжествовать над всякими лишениями, заботами и страданиями, не
страшиться ничего, кроме бесславия. Ты не христианка, Ревекка, оттого и не
ведаешь тех возвышенных чувств, которые волнуют душу благородной девушки, когда ее возлюбленный совершает высокий подвиг, свидетельствующий
о силе его любви. Рыцарство! Да знаешь ли ты, девушка, что оно источник
чистейших и благороднейших привязанностей, опора угнетенных, защита
обиженных, оплот против произвола властителей! Без него дворянская честь
была бы пустым звуком. И свобода находит лучших покровителей в рыцарских копьях и мечах!
— Правда, — сказала Ревекка, — я происхожу из такого племени, которое отличалось храбростью только при защите собственного отечества и даже
в те времена, когда оно еще было единым народом, не воевало иначе, как по велению божества или ради защиты страны от угнетения. Звуки труб больше
не оглашают Иудею, и ее униженные сыны стали беспомощными жертвами
гонения. Правду ты сказал, сэр рыцарь: доколе бог Иакова не явит из среды
своего избранного народа нового Гедеона или Маккавея 1, не подобает еврейской девушке толковать о сражениях и о войне.
Гордая девушка произнесла последние слова таким печальным тоном, который ясно показывал, как глубоко она чувствует унижение своего народа. Быть
может, к этому чувству примешивалось еще горькое сознание, что Айвенго
считает ее чуждой вопросам чести и неспособной ни питать в своей душе высокие чувства, ни высказывать их.
«Как мало он меня знает, — подумала про себя Ревекка, — если воображает, что в моей душе живут лишь трусость и низость, раз я себе позволила неодобри-тельно отозваться о рыцарстве назареян! Как бы я была счастлива, если бы Богу
было угодно источить всю мою кровь по капле, чтобы вывести из плена колено
Иудино! Да что я говорю! Хотя бы этой ценой господь позволил мне освободить моего отца и его благодетеля из оков притеснителей. Тогда эти высокомер-ные христиане увидели бы, что дочь избранного Богом народа умирает так же
храбро, как и любая из суетных назарейских девушек, хвастающихся происхождением от какого-нибудь мелкого вождя с дикого холодного Севера!»
1 Гедеон и Маккавей — полководцы Древнего Израиля и Иудеи.
300
айвенго
Она посмотрела на раненого рыцаря и проговорила про себя: «Он спит!
Истомленный ранами и душевной тревогой, воспользовался минутой затишья, чтобы погрузиться в сон. Разве это преступление, что я смотрю на него, и, может быть, в последний раз! Кто знает, пройдет немного времени, и эти
красивые черты не будут более оживлены энергией и смелостью, которые
не покидают их даже и во сне? Лицо осунется, уста раскроются, глаза нальют-ся кровью и остановятся. И тогда каждый подлый трус из проклятого замка
волен будет попирать ногами этого гордого и благородного рыцаря, и он останется недвижим… А отец мой? О мой отец! Горе дочери твоей, если она позабыла о твоих сединах, заглядевшись на золотистые кудри юности! Не за то ли
покарал Иегова недостойную дочь, которая думает о пленном чужестранце