Айвенго (с иллюстрациями)

передвигаться только на костылях.
Крайне неохотно, с горькими слезами рассказал он, что два года тому назад, когда он проживал в Йорке и работал столяром у богатого еврея Исаака, он внезапно заболел и слег в постель; тогда Ревекка стала лечить его каким-то бальзамом, пахнувшим пряностями, который вернул ему способность
двигаться. А когда он немного поправился, она дала ему с собой баночку этой
драгоценной мази и денег на возвращение домой, к отцу, живущему вблизи
обители Темплстоу.
— И дозвольте доложить вашей преподобной милости, — закончил свидетель, — не может того быть, чтобы эта девица имела на меня злой умы-
глава xxxvii
387
сел, хотя и правда, на ее беду, она еврейка. Однако, когда я мазался ее зельем, я всякий раз читал про себя «Отче наш» и «Верую», а снадобье от того дей-ствовало не хуже.
— Молчи, раб, — сказал гроссмейстер, — и ступай прочь! Таким скотам, как ты, только и пристало лечиться у дьявольских знахарей да работать
на пользу исчадий сатаны! Я тебе говорю: враг рода человеческого насылает
болезнь только для того, чтобы ее вылечить и тем вызвать доверие к дьяволь-скому врачеванию. У тебя еще осталась та мазь, о которой ты говоришь?
Крестьянин дрожащей рукой полез себе за пазуху и вытащил оттуда маленькую баночку с крышкой, на которой было написано несколько слов еврейскими буквами. Для большинства присутствующих это было явным доказательством, что сам дьявол стряпал снадобье. Бомануар перекрестился, взял
в руки баночку и, хорошо зная восточные языки, без труда прочел надпись:
«Лев из колена Иуды победил».
— Удивительна власть сатаны! — молвил гроссмейстер. — Ведь сумел же
он обратить священное писание в орудие богохульства, смешав отраву с необ-ходимой нам пищей! Нет ли здесь лекаря, который бы мог нам сказать, из чего
приготовлена эта волшебная мазь?
Двое медиков, как они себя величали — один монах, а другой цирюльник, — выступили вперед и, рассмотрев бальзам, объявили, что состав этой
мази им совершенно неизвестен, а пахнет она мирой и камфарой, каковые
суть, по их мнению, восточные травы. Однако, движимые профессиональ-ною ненавистью к успешной сопернице по ремеслу, они не преминули намекнуть, что мазь сделана из каких-нибудь таинственных, колдовских зелий
противозаконным способом; что сами они хотя и не колдуны, но основательно знакомы со всеми отраслями медицины, насколько она совместима
с исповеданием христианской веры. По окончании этой врачебной экспер-тизы сакс смиренно попросил, чтобы ему возвратили мазь, приносившую
облегчение, но гроссмейстер нахмурился и спросил его:
— Как тебя зовут?
— Хигг, сын Снелля, — отвечал крестьянин.
— Так слушай же, Хигг, сын Снелля, — сказал Бомануар, — лучше быть
прикованным к ложу, чем исцелиться, принимая снадобья нечестивых еретиков, и начать ходить. И лучше также вооруженной рукой отнять у еврея его сокровища, нежели принимать от него подарки или работать на него за деньги.
Ступай и делай, как я приказываю.
— Ох, — сказал крестьянин, — как угодно вашей преподобной милости!
Для меня-то уж поздно последовать вашему поучению — я ведь калека, — но
у меня есть два брата, они служат у богатого раввина Натана Бен-Самуэля 1, так я передам им слова вашего преподобия, что лучше ограбить еврея, чем служить ему честно и усердно.
1 Натан Бен-Самуэль и Натан Бен-Израиль — одно и то же лицо.
388
айвенго
 Двое медиков, как они себя величали, — один монах, а другой цирюльник, — 
 выступили вперед и, рассмотрев бальзам, объявили, что состав этой мази 
 им совершенно неизвестен
— Что за вздор болтает этот негодяй! Гоните его вон! — сказал Бомануар, не зная, как опровергнуть этот практический вывод из своего наставления.
Хигг, сын Снелля, смешался с толпой, но не ушел, ожидая решения участи своей благодетельницы. Он остался послушать, чем кончится ее дело, хотя
 
и рисковал при этом снова встретиться с суровым взглядом судьи, перед которым трепетало от ужаса все его существо.
В эту минуту гроссмейстер приказал Ревекке снять покрывало. Она впервые нарушила свое молчание и сказала со смиренным достоинством, что для
дочерей ее племени непривычно открывать лицо, если они находятся перед
собранием незнакомцев. Ее нежный голос и кроткий ответ пробудили в присутствующих чувство жалости. Но Бомануар, считавший особой заслугой подавить в себе всякие чувства, когда речь шла об исполнении того, что он считал своим долгом, повторил свое требование. Стража бросилась вперед, намереваясь сорвать с нее покрывало, но она встала и сказала:
— Нет, заклинаю вас любовью к вашим дочерям. Увы, я позабыла, что у вас
не может быть дочерей! Хотя бы в память ваших матерей, из любви к вашим
сестрам, ради соблюдения благопристойности, не дозволяйте так обращаться
глава xxxvii
389
со мной в вашем присутствии! Но я повинуюсь вам, — прибавила она с такой
печальной покорностью в голосе, что сердце самого Бомануара дрогнуло, —
вы старейшины, и по вашему приказанию я сама покажу вам лицо несчастной
девушки.
Она откинула покрывало и взглянула на них. Лицо ее отражало и застен-чивость и чувство собственного достоинства. Ее удивительная красота вызвала общее изумление, и те из рыцарей, которые были помоложе, молча переглянулись между собой. Эти взгляды, казалось, говорили, что необычайная красота Ревекки гораздо лучше объясняет безумную страсть Буагильбера, чем ее
мнимое колдовство. Но особенно сильное впечатление произвело выражение
ее лица на Хигга, сына Снелля.
— Пустите меня, пустите! — закричал он, обращаясь к страже, охранявшей выходную дверь. — Дайте мне уйти отсюда, не то я умру с горя — ведь
я свидетельствовал против нее!
— Полно, бедняга, успокойся, — сказала Ревекка, услышавшая его вос-клицание. — Ты не сделал мне вреда, сказав правду, и не можешь помочь мне
слезами и сожалением. Успокойся, прошу тебя, иди домой и позаботься о себе.
Стража сжалилась над Хиггом и, опасаясь, что его громкие причитания
навлекут на них гнев начальства, решила выпроводить его из зала. Но он обещал молчать, и ему позволили остаться.
Вызвали двух наемников, которых Альберт Мальвуазен заранее научил, что им показывать. Хотя они оба были бессердечными негодяями, однако
даже их поразила дивная красота пленницы. В первую минуту оба как будто
растерялись; однако Мальвуазен бросил на них такой выразительный взгляд, что они опомнились и снова приняли уверенный вид. С точностью, которая
могла бы показаться подозрительной менее пристрастным судьям, они дали
целый ряд показаний. Многие из них были целиком вымышлены, другие ка-сались простых, естественных явлений, но обо всем этом рассказывалось в таком таинственном тоне и с такими подробностями и толкованием, что даже
самые безобидные происшествия принимали зловещую окраску. В наше время подобные свидетельские показания были бы разделены на два разряда, а именно: на несущественные и на невероятные. Но в те невежественные и суе-верные времена эти показания принимались за доказательства виновности.
Так, например, свидетели говорили о том, что иногда Ревекка что-то бор-мочет про себя на непонятном языке, а поет так сладко, что у слушателей начинает звенеть в ушах и бьется сердце; что по временам она разговаривает сама
с собой и поднимает глаза кверху, словно в ожидании ответа; что покрой ее
одежды странен и удивителен — не такой, как у обыкновенной честной женщины; что у нее на перстнях есть таинственные знаки, а покрывало вышито
какими-то диковинными узорами.
Все эти рассказы об обыкновенных вещах были выслушаны с глубочайшей
серьезностью и зачислены в разряд если не прямых доказательств, то косвен-ных улик, подтверждающих сношения Ревекки с нечистой силой.