Моя Святая Земля (СИ)

Проклятый при благом дворе. Нужно удивиться?
— Прекраснейший государь, — сказал некромант, — вряд ли можно ужалить по заказу и даже по приказу. К тому же, её высочеству нужно заводить в свите вашего великолепного величества друзей, а не врагов.
— Зря опасаешься, — усмехнулся король. — Свадьба только завтра, сегодня — она может болтать что угодно, особенно если это смешно.
— Не забывайте, что свадьбой всё начинается, а не кончается, ваше прекрасное величество, — сказал некромант безмятежно, но Джинера услышала странную фальшь в его тоне.
— Чушь, — хмыкнул король. — Как получится. Она рыжая, тощая, злая, а язык у неё на целую четверть длиннее, чем у прочих смертных. Таких женщин надо держать в клетках, как ласок — мне кажется, они тяжело приручаются.
— А мне кажется, прекрасный государь, — возразил некромант, — что лишь робость заставляет её высочество отвечать без должной любезности. Очаровательная принцесса, безусловно, чувствует себя чужой и одинокой здесь…
— Не заметил, чтобы она оробела, — король окинул Джинеру испытывающим взглядом. — Но учту, Марбелл. Интересно, если напугать её по-настоящему, она спрячет когти или попытается царапаться?
— Прекрасный государь, — сказала Джинера, пытаясь не замечать свинцовую плашку страха в животе, — не соблаговолите ли вы объяснить глупой женщине смысл ваших действий и слов? К чему желать превращения ваших добрых союзников в вооружённых врагов, а ласковой невесты — в ласку, готовую укусить из страха? Мой жалкий разум не может найти объяснений…
Король улыбнулся, как могла бы улыбнуться чума, будь у неё рот и зубы. Джинере показалось, что и её лицо покрывается инеем.
— Марбелл, — приказал король, — проводи рыжую суку в её покои. Она может есть из одной миски со своей собачонкой, если хочет — а перед этим убедись в том, что она невинна. Её злость и наглость меня в этом разуверили.
— В зале — послы Златолесья, прекрасный государь, — напомнил некромант.
— Всё их Златолесье ждёт такая судьба — рано или поздно, — презрительно бросил король. — Сделай то, что я велел.
Джинера встала.
— Благодарю вас, прекрасный государь, — сказала она с глубоким поклоном. — Вы оказываете мне большую любезность, избавив меня от необходимости слушать вас дальше.
И пошла к выходу мимо замерших и замолчавших аристократов Святой Земли, не дожидаясь ответа. Её фрейлины, которые сидели в сторонке, ни живы, ни мертвы, вскочили и посеменили за своей госпожой; увидев это, бароны и Витруф присоединились к свите.
— Златолесье — дыра, — рявкнул король, вскочив и отшвырнув кресло. — А свадьба с тобой — чрезмерная любезность.
— Провинцией Святой Земли Златолесье не будет, — кротко ответила Джинера, на миг обернувшись, и выскочила из зала.
Витруф, вышедший за ней, покачал головой:
— Ваше высочество, золотце, к чему же клонится?
Джинера поборола порыв кинуться ему на грудь и заплакать.
— Милый Витруф, — сказала она печально, — неужели вы думаете, что мои слова что-то меняют? Или вы полагаете, что правнучка Горарда должна ползать в ногах того, кто в грош не ставит ни её землю, ни её предков? А вы уверены, что моя покорность что-нибудь изменила бы?
Бароны с побелевшими лицами держались за эфесы, но молчали.
— Быть беде, Джинера, — прошептала Доротея.
— Быть? — грустно улыбнулась Джинера. — Мы в беде, светик мой — всё равно, что в плену. И, быть может, нам придётся пережить ужасные вещи. Но мы — кровь Златолесья, нам должно исходить из этого.
Из парадного зала вышел мрачный Марбелл.
— О! — воскликнула Джинера. — Мессир некромант! Надеюсь, вы ограничитесь в своих подозрениях тем, что возьмёте с меня слово? Если принцесса клянётся честью дома, что невинна — её избавляют от унижений?
— Дорогая принцесса, — сказал Марбелл сокрушённо, — не стоит принимать всё к душе. Я в вас не сомневаюсь — ваша гордость мне порукой. Что ж до этой несчастной ссоры… Перемелется — мука будет, а государь… его нрав крут, но через час он забудет и одумается. Завтра ваша свадьба…
— А после неё всё может и кончиться, если так получится, — кивнула Джинера. — Чем кончится, Марбелл? Король отошлёт меня домой? Запрёт в монастыре? В клетке? Задушит? Чем?
 
Марбелл тяжело вздохнул.
— Не стоит так резать, ваше прекрасное высочество. Вам ведь нужны друзья при этом дворе?
Джинера устало взглянула некроманту в лицо:
— Мессир, вы вправду полагаете, что я и король Алвин могли бы стать друзьями? Или вы говорите о Кайле? Или о той бледной даме, которая отослала мою няню? Или, быть может, паче чаяния, вы говорите о себе?
— О себе — говорю, — кивнул некромант. — Я сделаю всё, что в моих силах, принцесса.
— Благодарю, мессир, — сказала Джинера с горькой улыбкой. — «Я сделаю всё, что могу», — говорит некромант при благом дворе. Скажите, к какому виду потусторонних кошмаров относится государь Святой Земли, если вы что-то можете в этом смысле?
Её свита усмехнулась невесёлой шуточке, но Марбелл побледнел так, что пятно на его лице показалось вдвое темнее, и покачал головой.
— Ох, я угадала, — выдохнула Джинера. — Добрый мессир, отведите меня и моих людей в покои, отведённые для нас в этой обители Света. Мне хочется к няне и чего-нибудь похлебать из миски моей собачонки.
Марбелл жестом предложил ей следовать вперёд, но ничего больше не сказал.
* * *
Эральд ел, а Сэдрик смотрел на него, облокотившись о стол здоровой рукой — с тем же, кажется, выражением лица, с каким сам Эральд смотрел на голодающих селян.
— Думаешь, я прямо так уж мучился от голода? — спросил Эральд смущённо. — У тебя такой вид…
— Думаю, что дрянной это трактиришко, — так же смущённо отозвался Сэдрик. — Не для тебя. Но тут, по крайней мере, явной отравы не подают.
— На самом деле, я ем всё, — сказал Эральд. — А отравы в том мире, где я вырос, не меньше, чем тут, наверное.
Сэдрик скептически хмыкнул — ему, кажется, не верилось. А Эральд думал, что в трактиришке в столичном предместье подали именно то, что на Земле назвали бы «здоровой пищей»: хлеб из серой муки грубого помола, варёные вкрутую яйца, похожие на ощупь на резиновые игрушки, крупную серую соль и сбитень в глиняных кружках, сладкий, горячий и пряный до выступающих слёз — за который, по мнению Сэдрика, содрали несообразно много.
Эральд ел и никак не мог остановиться — он чувствовал себя ужасно голодным и уставшим, к тому же не мог перестать думать о людях, для которых привычен постоянный голод. Ага, король рос, как сказочный принц — в сказочной, по меркам его родной страны, роскоши. И голод для него — отвлечённое понятие, и нищета — отвлечённое понятие… А Провидение родины знакомит государя с обстановкой, подумал Эральд с грустной иронией. Чтобы государь точнее понял, ради чего ему жертвовать собой.
А кроме попытки пожертвовать, другого пути нет.
И оставалось только поражаться, что этот самый путь не ужасал. Чем дальше, тем острее Эральд чувствовал, как жизнь обретает смысл и цель — видимо, потому, что, хоть вернувшийся из изгнания король и воспринимает себя чужаком, Святая Земля не считает его таковым.
Святая Земля взяла своего короля себе — и король потихоньку это осознаёт.
В столице Эральд понял, что ошибался в хронологии: Средневековье тут ни при чём — если, конечно, скудные знания старшеклассника эпохи ЕГЭ позволяют сделать правильный вывод. Столица навевала, скорее, мысли о мушкетёрах Дюма или романах Пикуля: слишком уж это был крупный и многолюдный, цивилизованный, современный город.
Лес подступал к столице почти вплотную, но рядом с городом он уже не казался мёртвым. Сэдрик избегал пригородных деревушек, но в предместьях уже нельзя было не заметить: здесь живут, и весь окружающий мир согрет присутствием живых людей. По довольно широким дорогам ходили и ездили, а строения по мере приближения к городу, становились всё внушительнее.
Столица Святой Земли была каменным городом — Эральд невольно вспомнил Питер, хотя, конечно, ассоциация случилась, скорее, по контрасту, чем по смежности. Здешний архитектурный стиль, с точки зрения человека, воспитанного на Земле, больше напоминал позднюю готику, чем питерский классицизм или барокко — но и готика Святой Земли выглядела очень и очень специфично. Проходя мимо пригородной церковки, которую Сэдрик назвал храмом Святого Нума в Полях, Эральд притормозил и загляделся: что-то в ней, в шпиле-игле с глазом, в сером кружевном камне стен, в надменных каменных химерах, стерегущих святое место с четырёх углов, в гирляндах каменных роз и узких бойницах окон с витражами, изображающими облака, было и инопланетное, и инобытийное, и сказочное.