Я сам похороню своих мертвых. Реквием для убийцы. Проходная пешка

Белль встала и пошла на балкон. Там на столе Рейкс оставил номер «Филд». Это его жизнь, и никогда ей туда не войти. «Он теперь там, в проклятом своем Девоне — и ни на миг не вспомнит обо мне, — думала она. — Стреляет да рыбачит». Деревня пугала ее. Если Белль шла полем и корова поворачивала к ней голову, она думала, что это бык. Иногда по вечерам, немного выпив, Рейкс рассказывал о жизни на лоне природы, о реке, но ей почему-то казалось, что на самом деле он рассказывает не для нее, а беседует сам с собой, вспоминает вслух то, что по-настоящему любит. Белль к этому ряду не причислялась. Он брал ее тело, наслаждался им, но — тут она печально улыбалась — делал это как альпинист, перед которым скала, куда нужно взобраться. А теперь Белль беременна. И до «Королевы Елизаветы 2» остался всего месяц. Мисс Белль Виккерс, незамужняя мать (если не избавится от ребенка), сядет на корабль, отплывающий в Нью-Йорк, и в первую же ночь выйдет на палубу, держа в руках сумку с проклятыми гранатами. Если придется, она даже взорвет их, потому что воля изменяет ей там, где речь идет о нем… Так было всегда. Ей всегда говорили, что нужно сделать, и она подчинялась. Еще с тех пор, когда взялась за двухфунтовый мешочек с пудрой или чем-то там еще… Будь у нее ум, она поступила бы сейчас совсем по-другому. Собралась бы, пока его нет, уехала, спряталась бы где-нибудь, нашла бы себе дом на севере Англии, забыла бы весь этот кошмар. Вот что ей надо сделать. На это есть и время, и деньги. Но она знала, что никогда не поступит так. Придет час, и она поднимется на корабль, и наперекор всему будет надеяться, что в один прекрасный день он обнимет ее саму, а не одно ее тело, прижмет к себе и скажет, что был глуп и слеп и что она — единственная для него на всем свете. Чепуха. Совсем, как в дешевом кино: неуверенное начало, куча непонимания на цветной пленке, но любовь, разумеется, побеждает, и фильм кончается объятиями крупным планом. Ну, а почему нет? Боже мой, ведь это иногда случается, кому-то должен все-таки выпасть счастливый билет. Так почему не ей? Иногда Белль верила в это, иногда — нет. Но полностью отрицать не могла. Надежда бессмертна, Белль. И вот ты носишь под сердцем его ребенка, до телефона — два шага, стоит только протянуть руку, поговорить с ним, рассказать… Но чужая душа — потемки. Может, ребенок — самое главное для него. Может, он так обрадуется, что прибежит к ней с цветами, переполненный счастливыми планами… Может такое быть? Нет, ни за что на свете.
Она подошла к бару, потянулась за бренди, но передумала и налила большой стакан джина. Разрушителя материнства. Она уже поднесла его к губам и опять передумала. От джина она просто опьянеет, заработает тяжелое похмелье. Так бывало всегда.
Белль села в кресло, еще немного подумала о своих невзгодах и через несколько минут… забыла о них. Вот в чем ее беда. Хотя в жизни больше черного, чем белого, она не может долго смотреть на черную сторону. А может, до нее ничего не доходит, и она неправильно его понимает? Может, он пока нарочно не выказывает своих истинных чувств — кроме как в постели? Но разве этого мало? Сгорая от страсти, он шептал ей что-либо ласковое или грубое, но всегда то, что ей нравилось… Она замечталась… У него есть дом, куда он собирается переехать. Почему же ей не поехать вместе с ним, вместе с их ребенком? Все будет в порядке. Она полюбит деревню. Ведь она со вкусом одевается и не ведет себя, как шлюха, черт возьми! Она привыкнет, подчинится любым его прихотям. Добрая мать, хорошая хозяйка, по воскресеньям — церковь. Научится играть в бридж, ездить на лошади (о боже, только не это), быть доброй женой. Да, и женой, помимо всего прочего. Если он женится на другой, та всю жизнь так ничего и не узнает. Но как знать, вдруг на порог придет беда? Нечестно, если беда выпадет на долю другой женщины, если та обнаружит, что ее муж совсем не такой, каким представляется — это разобьет ее сердце. А Белль — ей все равно. Они разделят опасность на всю жизнь поровну и станут защищаться, если злая судьба приведет полицию. Неужели он в конце концов не поймет этого? Неправда, поймет. В тот самый день, когда она пришла к нему с запиской от Сарлинга, судьба соединила их вместе, уготовила друг другу на горе и на радость. И, конечно, со временем он это поймет. Обязательно.
 
Белль успокоилась, встала и налила бренди. «Ты слишком угрюма, Белль. Всегда заглядываешь в темные углы жизни». Она отхлебнула глоток, безмолвно подняв тост за себя, за долгую жизнь и счастье с любимым человеком. Но, отвернувшись от бара, она как будто перешла из тепла в холод, под сквозняк, и почувствовала, как разваливаются ее воздушные замки.
Рейксу осталось ждать почти целый месяц. Если ничто не изменится, не стоит возвращаться в Лондон раньше, чем за неделю до отплытия «К.Е-2».
Им полностью овладела деревня, мысли о предстоящем исчезли без следа. План был подготовлен, продуман и ждал своего выполнения. Не стоило снова и снова ворошить его.
Рейкс опять окунулся в славную знакомую жизнь, которой скоро заживет снова и до конца своих дней. Он рыбачил в Тау, Торридже и Тамаре. Однажды в прохладный ясный день он поймал трех лососей. Самый большой весил шестнадцать фунтов, морская слизь еще не успела сойти с его чешуи.
Весна входила в силу. В береговых кустах звенела лазоревка.
Зимородки, как пестрые метеоры, проносились среди ветвей с лопающимися зелеными почками, трясогузки кланялись и гонялись друг за дружкой по речным камушкам. Однажды вечером, стоя на берегу пруда, Рейкс заметил, как совсем рядом проплыла норка, похожая на шустрого тюленчика. Как-то ему перебежала тропинку выдра. Она остановилась, понюхала воздух, повернув мордочку к Рейксу, и не спеша двинулась дальше в заросли рододендронов.
Рейкс понемногу оттаял, обедал с друзьями, старался устроить так, чтобы вокруг него кипела жизнь, черпал из нее силы и утешение. Мери вернулась, но он видел ее только раз в доме товарища. Они мило побеседовали, но было ясно, что между ними все кончено. Он был благодарен ей за то, что она сделала для них обоих, за то, что в конце концов, сделал бы он сам.
Альвертон уже отремонтировали, но Рейкс понимал, что не только не введет туда другую женщину, но и не переедет сам, пока с «КЕ-2» не будет покончено.
Иногда по вечерам, когда уходила миссис Гамильтон, звонила Белль. Обычно она медлила класть трубку, и он позволял ей болтать, сколько вздумается.
В середине апреля она сказала:
— Тебя хочет видеть Бернерс. Что передать ему, Энди? Когда ты приедешь?
— Послезавтра. Передай, что мы встретимся утром в клубе.
— А ко мне ты заедешь?
— Конечно. Мы с тобой пообедаем в ресторане.
…Рейкс приехал утренним поездом и встретил Бернерса за завтраком. К его удивлению, в клуб пришел и Бенсон. Рейкс узнал, что вертолет они испытали, все в порядке, машина надежная.
— Сегодня мы с Манделем уедем из Англии, — сказал Бенсон. — Бернерс вернется во Францию за два дня до отплытия. Если что-нибудь стрясется, если вы захотите связаться с нами, пользуйтесь номером Эпплгейта. Для страховки мы проверили двух-трех маклеров, связанных с золотом в Сити. Оказалось, на судно погрузят больше тонны слитков. Прогноз погоды вы получите в Гавре. Мы узнаем погоду в районе Бреста, и Бернерс позвонит Белль прямо на корабль. Он будет травить баланду, и тогда Белль спросит, как здоровье его тети. Если Бернерс ответит, что все по-прежнему — порядок, а если скажет, что она чувствует себя гораздо хуже, значит, операция откладывается. Если около полуночи погода будет дрянной, то вертолет не прилетит, и вы не станете ничего предпринимать.
— И останусь без билета на корабле.
— Это не так уж серьезно, — пожал плечами Бенсон. — Можете сказать, что не в силах расстаться с мисс Виккерс, и предложите заплатить за билет.
После завтрака Рейкс отправился на Маунт-стрит. По пути он заглянул в цветочную лавку и вошел в дом с букетом красных гвоздик.
Это было выше ее сил. Он впервые подарил ей цветы, и когда после объятий и поцелуев она держала их в руках, то не могла избавиться от сладкой мысли: «Разлука доказала, как много я для него значу. Он скучал и хотел это сказать, но не словами, а букетом цветов». Она знала, что это розовые мечты, не больше, но наполовину верила в них и потому совсем расклеилась.